Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Администратор сайта: Анастасия Уласова. Желаем Вам приятного чтения!
| Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.marktwain.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Анастасия Уласова. Желаем Вам приятного чтения! |
(Повесть наших дней)
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие
КНИГА ПЕРВАЯ
(Перевод Л.Хвостенко)
Глава I. Сквайр Хокинс и его земли в штате Теннесси
Глава II. Сквайр Хокинс усыновляет Клая
Глава III. Дядя Дэниел впервые видит пароход
Глава IV. Путешествие сквайра Хокинса на пароходе по Миссисипи
Глава V. Хокинсы удочеряют Лору Ван-Брант
Глава VI. Десять лет спустя. Юная красавица Лора
Глава VII. Полковник Селлерс строит планы обогащения
Глава VIII. Вашингтон Хокинс в гостях у полковника Селлерса
Глава IX. Сквайр Хокинс умирает, завещав детям земли в Теннесси
Глава X. Открытие Лоры. Мольба миссис Хокинс
Глава XI. Обед у Селлерсов. Скромное угощение. Блестящие перспективы
Глава XII. Генри и Филип отправляются на Запад строить железную дорогу
Глава XIII. Полковник Селлерс приветствует молодых людей в Сент-Луисе
Глава XIV. В Филадельфии. Первое появление Руфи Боултон
Глава XV. Руфь изучает медицину. Анатомический театр
Глава XVI. Образцовый железнодорожный инженер.
Изыскательские работы у Пристани Стоуна
Глава XVII. Пристань Стоуна превращается в город
Наполеон - пока только на бумаге
Глава XVIII. Мнимый брак. Лора становится жертвой обмана
Глава XIX. Брайерли флиртует с Лорой и попадает в сети
Глава XX. Государственный деятель - Дилуорти Златоуст
Глава XXI. Руфь в семинарии. Новые друзья, новые удовольствия
Глава XXII. В Фолкиле. Филип влюблен, Гарри очень старается
Глава XXIII. Филип и Гарри за работой
Глава XXIV. Город Вашингтон
Глава XXV. Начало работ в Наполеоне (Пристань Стоуна)
Глава XXVI. Мистер Боултон затевает новое дело
Глава XXVII. Полковник Селлерс попадает в трудное положение,
но находит выход
Глава XXVIII. Как утверждаются ассигнования
Глава XXIX. Филип разведывает угольные месторождения в Илионе
Глава XXX. Сенатор Дилуорти приглашает Лору в Вашингтон
Глава XXXI. Филип ломает руку. Руфь помогает хирургу
КНИГА ВТОРАЯ
(Перевод Н.Галь)
Глава I. Лора пользуется успехом в Вашингтоне
Глава II. Лору посещают знатные дамы
Глава III. Лора в кулуарах конгресса
Глава IV. Как обеспечивают большинство
Глава V. Приказчик в книжной лавке
Глава VI. Лора кокетничает с Бакстоуном
Глава VII. Лора снова встречается с полковником Селби
Глава VIII. Лора снова влюблена в Селби
Глава IX. Как в Вашингтоне распространяются новости
Глава X. Гарри безнадежно влюблен
Глава XI. Мистер Троллоп попадается в ловушку и становится союзником
Глава XII. Газеты против законопроекта о негритянском университете
Глава XIII. Филип доказывает, что он - друг Гарри Брайерли
Глава XIV. Почему Бакстоун поддерживал законопроект
об университете в Теннесси
Глава XV. Лора убивает полковника Селби
Глава XVI. Лора в Гробнице
Глава XVII. Мистер Биглер спасен, а мистер Боултон залезает в долги
Глава XVIII. Филип едва не нашел уголь
Глава XIX. Тупик. Филип видит выход
Глава XX. Предварительная процедура в конгрессе.
Селлерс справедливо чувствует себя оскорбленным
Глава XXI. Моральное воздействие в поддержку закона об университете
Глава XXII. Предвыборная деятельность Дилуорти в Мирной Обители
Глава XXIII. Суд над Лорой. Умные присяжные и образцовый судья
Глава XXIV. Ученый адвокат
Глава XXV. Дальнейший ход судебного процесса
Глава XXVI. В ожидании телеграмм
Глава XXVII. Приговор. Лора оправдана
Глава XXVIII. Сенат, ревностно оберегающий свою честь,
осуждает коррупцию
Глава XXIX. Судьба Лоры
Глава XXX. Вашингтон Хокинс начинает новую жизнь
Глава XXXI. Счастье еще улыбнется. Нежданная радость
Глава XXXII. Руфь выздоравливает. Взгляд в будущее
Послесловие
Примечания
______________
Единение сил превращает скалы в драгоценные камни; единение сердец
превращает глину в золото (китайск.).
ПРЕДИСЛОВИЕ
Книга эта была написана не для узкого круга друзей; она была написана
не затем, чтобы развлечь какого-нибудь больного родственника авторов или
снабдить его назидательным чтением; она также и не пустячок, созданный в
часы досуга и отдыха от более утомительных трудов. Ее появление на свет не
вызвано ни одной из этих причин, и посему мы отдаем ее на суд читателя без
обычных извинений.
Читатель убедится, что наша книга описывает поистине идеальное
общество; самое большое затруднение для писателей, вступивших в эту область
художественного вымысла, - недостаток ярких и убедительных примеров. В
стране, где неизвестна лихорадка наживы, где никто не томится жаждой
быстрого обогащения, где бедняки простодушны и довольны своей судьбой, а
богачи щедры и честны, где общество сохраняет первозданную чистоту нравов,
а политикой занимаются только люди одаренные и преданные отечеству, - в
такой стране нет и не может быть материала для истории, подобной той,
которую мы создали на основе изучения нашего поистине идеального
государства.
Нам нет необходимости извиняться и за то, что, следуя почтенной
традиции, мы поместили в начале каждой главы занимательные отрывки из
литературных произведений. Как справедливо заметил Вагнер, такие эпиграфы,
туманно намекая на содержание следующих за ними глав, возбуждают интерес
читателя, не удовлетворяя полностью его любопытства, и мы уповаем, что так
будет и в данном случае.
Мы приводим эти цитаты на самых разных языках; мы сделали это потому,
что лишь очень немногие народы, среди которых наша книга будет иметь
хождение, умеют читать на каком-либо иностранном языке, а мы пишем не для
одного избранного класса, сословия или народа, но для всего мира.
Мы не против критических суждений и вовсе не рассчитываем, что критик
прочтет нашу книгу, прежде чем писать о ней. Мы даже не надеемся, что
рецензент признается в том, что он не читал ее. Нет, в наш век критицизма
мы уже не уповаем на чудеса. Но если когда-нибудь в минуту скуки
какому-нибудь Юпитеру Громовержцу, высказавшему свое суждение о нашем
романе, доведется все-таки заглянуть в него, да не испытает он горькою, но,
увы, запоздалого раскаяния.
И последнее. Это произведение является совместным трудом двух авторов,
- мы просим именно так и смотреть на него; мы не только вместе
разрабатывали его замысел и характеры героев, но и буквально вместе писали
его. Вряд ли во всей книге есть хоть одна глава, которой не коснулось бы
перо обоих авторов.
С.Л.К.
Ч.Д.У.
КНИГА ПЕРВАЯ
ГЛАВА I
СКВАЙР ХОКИНС И ЕГО ЗЕМЛИ В ШТАТЕ ТЕННЕССИ
Nibiwa win o-dibendan aki.
______________
Он владеет множеством земель (на языке индейцев чиппевеев).
Энджин. Прекрасный кус
Достался вам.
Миркрафт. Земля даст фунт за акр.
Сперва пущу задешево. Но, сэр,
Вам даже это дорого, как видно.
Бен Джонсон, Одураченный дьявол.
______________
Переводы стихотворных эпиграфов сделаны Л.В.Хвостенко.
В июне 18 года сквайр Хокинс сидел на одном из толстых бревен,
сложенных пирамидой перед его домом, и наслаждался летним утром.
Дело происходило в Обэдстауне, в восточной части штата Теннесси. Не
всякий знает, что Обэдстаун расположен на вершине горы, ибо ничто вокруг на
это не указывает; и все же поселок стоял на горе; она была очень отлогая и
так велика, что на ней разместилось несколько округов штата. Местность эта
называлась Восточно-Теннессийские Бугры и пользовалась славой своеобразного
Назарета, ибо никто не ожидал от нее ничего хорошего.
Сквайр жил в пятистенном рубленом доме, уже пришедшем в ветхость; у
крыльца дремало несколько тощих псов; когда миссис Хокинс или ее дети,
входя в дом или выходя во двор, переступали через их распростертые тела,
псы поднимали головы и грустно смотрели на хозяев. Двор был завален
мусором; на скамейке около двери стоял жестяной тазик для умывания, а рядом
- ведро и кувшин из высушенной тыквы; кошка начала было лакать воду из
ведра, но, устав от непомерных усилий, решила передохнуть. У изгороди
чернели таган и чугунный котел для варки мыла.
Дом сквайра составлял одну пятнадцатую часть Обэдстауна. Остальные
четырнадцать домов были разбросаны среди высоких сосен или по окрестным
кукурузным полям так, что пришелец, полагайся он только на свои глаза, мог
стоять в самом центре поселка и не знать, где он находится.
Хокинса величали сквайром по той простой причине, что он числился
обэдстаунским почтмейстером; правда, эта должность не давала ему
официального права на звание сквайра, но в тех краях все видные граждане
непременно обладали каким-нибудь титулом, и Хокинс лишь пользовался обычной
данью уважения. Почта приходила раз в месяц и порой доставляла целых три, а
то и четыре письма. Но и при таком наплыве корреспонденции почтмейстеру
большую часть месяца делать было нечего, и в свободное время он держал
магазин.
Сквайр наслаждался спокойным и безмятежным летним утром; перелетный
ветерок разносил повсюду аромат цветов, жужжали пчелы, и воздух был напоен
ощущением покоя, исходившего от пригретого солнцем леса; в такие минуты в
душу невольно закрадывается легкая, приятная грусть.
Наконец верхом на лошади прибыла почта Соединенных Штатов. Она
доставила только одно письмо, адресованное на сей раз самому почтмейстеру.
Долговязый юнец, развозивший почту, задержался на часок поболтать, так как
торопиться было некуда; вскоре на помощь ему собралось все мужское
население Обэдстауна. Все щеголяли в домотканых синих или желтых штанах
(других цветов здесь не признавали); штаны держались на помочах, вязанных
вручную из крепкой пряжи, а иногда даже только на одной лямке; кое-кто
поверх рубахи носил жилет, и очень немногие - куртку. Хотя курток и жилетов
было мало, они являли собой довольно живописное зрелище, так как
изготовлялись из набивного холста самых причудливых расцветок; эта мода
сохранилась и по сей день; ее придерживаются все, чьи вкусы возвышаются над
средним уровнем и кто может позволить себе роскошь одеваться шикарно.
Люди подходили один за другим, держа руки в карманах; если для
какой-нибудь надобности рука и покидала ненадолго карман, она тут же
возвращалась на место; в тех случаях, когда требовалось, скажем, почесать в
затылке, красовавшееся на голове подобие соломенной шляпы сдвигалось набок
и торчало под самым неожиданным углом до следующего случая, и тогда угол
наклона несколько изменялся. Шляп было великое множество, но ни одна не
сидела прямо и ни одна не была сдвинута набекрень под одним и тем же углом.
Все сказанное нами относится в равной степени к мужчинам, парням и
мальчишкам поселка. Эти три категории мы подразумеваем и тогда, когда
говорим, что все присутствующие либо жевали вяленый листовой табак,
выращенный на собственной земле, либо курили его в маленьких трубках,
выдолбленных из кукурузного початка. Кое-кто из мужчин носил бакенбарды, но
усов не было ни у кого. У иных под подбородком темнела густая поросль,
закрывавшая шею здесь признавали только такую моду; никто из мужчин вот
уже по крайней мере неделю не брал в руки бритву.
Соседи Хокинса остановились около почтальона и несколько минут
задумчиво слушали; однако вскоре им надоело стоять, и они взобрались на
изгородь и уселись на верхней жерди, мрачные и нахохлившиеся, словно стая
стервятников, собравшихся попировать и только ждавших предсмертного хрипа
очередной жертвы. Первым заговорил старик Дамрел
- Что там слышно насчет судьи Или еще ничего
- А кто его знает! Одни говорят, вот-вот нагрянет, а другие говорят -
нет. Расс Моусли сказал дядюшке Хэнксу, вроде бы судья доберется до Обэдса
не то завтра, не то послезавтра.
- Надо бы разузнать поточнее. А то у меня в зале суда свинья
опоросилась, ума не приложу, куда ее девать. Ежели суд начнет заседать,
придется мне ее, стало быть, убрать оттуда. Ну, завтра успеется...
Оратор оттопырил толстые губы так, что они собрались в складки, точно
помидор у стебля, и выпустил струю коричневой от табака слюны; шмель,
усевшийся на былинке шагах в трех от изгороди, был сражен наповал. Один за
другим еще несколько любителей жевательного табака последовали примеру
Дамрела, тщательно прицеливаясь и попадая в покойника с безошибочной
точностью.
- Ну а что нового в Форксе - возобновил разговор старик Дамрел.
- А кто его знает... Дрейк Хиггинс на той неделе ездил в Шелби. Возил
туда зерно, да мало что продал. Рано, говорит, продавать. Привез обратно,
буду, говорит, ждать до осени. Собирается переезжать в Миссури будто.
Старик Хиггинс говорит, многие собираются. Здесь, мол, не проживешь, такие
времена настали. Сай Хиггинс съездил в Кентукки и женился там. Нашел себе
образованную, из богатой семьи. А теперь вернулся в Форкс, да и пошел
чудить, - так люди говорят. Взял да и переделал все в отцовском доме на
кентуккский лад. Даже из Терпентайна приезжали посмотреть, чего он там
натворил. Весь дом обмазал изнутри шкатуркой.
- Что это за шкатурка такая
- Я-то почем знаю Это он так называет. Старуха Хиггинс сама мне
говорила. Она говорит Я, мол, не свинья, не останусь в этой дыре. Эта,
говорит, грязь, или еще какая дрянь, прилипает к стене и больше уже не
отстает, шкатурка эта самая.
Необычайная новость обсуждалась довольно долго и вызвала некоторое
оживление. Но вскоре неподалеку от кузницы собаки затеяли драку, и гости
соскользнули с изгороди, как черепахи в воду, и, живо заинтересованные,
направились к полю боя. Оставшись один, сквайр прочитал письмо; потом
вздохнул и долго сидел погруженный в раздумье. Время от времени он
повторял
- Миссури, Миссури... Да, да, да... Очень уж все неопределенно...
Наконец он проговорил
- Эх, была не была! Не гнить же здесь заживо! Как поглядишь на дом
мой, на двор - по всему видно, что я и сам превращаюсь в такую же скотину,
как все здешние. А ведь когда-то у меня дела шли неплохо.
Сквайру Хокинсу было не больше тридцати пяти лет, но у него было такое
изможденное лицо, что он казался много старше. Он встал с бревна и вошел в
ту часть дома, где помещался магазин. Там он отпустил старушке в грубой
шерстяной кофте кварту густой патоки в обмен на енотовую шкурку и плитку
воска, спрятал письмо и прошел на кухню. Жена его пекла пирожки с яблоками,
чумазый мальчишка лет десяти мечтательно разглядывал флюгер собственной
конструкции, а его младшая сестренка - ей еще не было и четырех - макала
куски кукурузной лепешки в подливку, застывшую на сковороде; она с трудом
удерживалась от искушения заехать лепешкой за черту, проведенную пальцем
посередине сковороды вторая половина принадлежала брату, но сейчас он был
слишком занят своими мыслями, чтобы думать о еде. Кухарка негритянка
хлопотала у огромного очага. На всем лежала печать убожества и нужды.
- Я принял решение, Нэнси. Мир давно отвернулся от меня; может, и мне
надо бы отвернуться от него. Но ничего, я еще подожду. Мы едем в Миссури.
Не намерен я оставаться в этом гиблом краю и гнить вместе с ним. Я уже не
первый день об этом думаю. Продам все за любую цену, куплю фургон с
упряжкой лошадей, посажу тебя с ребятами - и двинемся в путь.
- Где тебе хорошо, там и мне будет хорошо. Думаю, и ребятишкам в
Миссури будет не хуже, чем здесь.
Хокинс позвал жену в комнату, чтобы никто не услышал их.
- Нет, - сказал он, - детям там будет лучше. О них-то я позаботился,
Нэнси. - Лицо Хокинса просветлело. - Видишь эти бумаги Так вот из них
видно, что я приобрел здесь, в нашем округе, семьдесят пять тысяч акров
земли! Подумай, ведь когда-нибудь эта земля будет стоить огромных денег. Да
что там огромных! Это еще слишком слабо сказано! Послушай, Нэнси...
- Сай, прошу тебя...
- Подожди, Нэнси, подожди, дай договорить. Мне эти мысли уже с месяц
покоя не дают, и если я не выскажусь, то просто лопну! Ни одной живой душе
я ни словом не обмолвился, ни словечком, носил на лице маску, боялся, как
бы эти жалкие скоты не догадались, что они ходят по золотой жиле и не
замечают ее. А чтобы сохранить эту землю за нашей семьей, нужно только
платить каких-то пять или десять долларов налога в год. Сейчас за весь
участок не возьмешь ни гроша, но когда-нибудь за него рады будут заплатить
по двадцать, пятьдесят, по сто долларов за акр! А что ты скажешь насчет
(тут он перешел на шепот и тревожно оглянулся, боясь, как бы кто-нибудь не
подслушал)... насчет тысячи долларов за акр! Да, да, можешь смотреть на
меня во все глаза! Я не шучу. Мы с тобой не доживем до этого дня, но дети
наши доживут. Доживут, помяни мое слово! Ты ведь слышала о пароходах,
Нэнси, и, наверное, не думаешь, что это басни, - конечно, нет. Ты слышала,
как здешние ослы глумились над ними, говорили, что все это чушь и вранье.
Но пароходы не чушь и не вранье, они в самом деле существуют; а
когда-нибудь появятся пароходы еще удивительней нынешних. Они все
перевернут на белом свете, и пойдут такие дела, что люди будут только диву
даваться. Пока другие спали, я наблюдал; да, да, я следил и знаю, к чему
все идет.
Даже мы с тобой доживем до того дня, когда по нашей маленькой
Индюшечьей речке пойдут пароходы. Они будут останавливаться в каких-нибудь
двадцати милях от нашей земли, а в половодье смогут подняться прямо до
нашего участка! И это еще не все, Нэнси, далеко не все! Есть на свете еще
большее чудо - железная дорога! Наше дурачье про нее и не слыхивало, а
услышит - не поверит. Но это тоже чистая правда. Вагоны летят по земле,
двадцать миль в час делают! Подумать только, Нэнси двадцать миль в час!
Даже дух захватывает! Когда-нибудь, когда нас с тобой уже не будет,
железная дорога протянется на сотни миль - от Северных штатов до самого
Нового Орлеана, и уж конечно пройдет милях в тридцати отсюда, а то и
заденет краешек наших владений. Знаешь ли ты, что кое-где в восточных
штатах уже не жгут дрова в топках И как ты думаешь, что они жгут Каменный
уголь! (Он наклонился к ней и снова перешел на шепот.) А здесь угля
несметные залежи! Видела ты, на берегу вылезает из-под земли такой черный
камень Это он и есть, уголь! Ты, да и все здешние думали, что это простой
камень. Даже запруды из него складывали и все что ни понадобится. Один
чудак хотел сложить из него печную трубу. Знаешь, Нэнси, я прямо обомлел.
Ведь труба бы загорелась - и все бы открылось. Я его убедил, что камень
этот не подходит - он крошится. Тогда он надумал сложить трубу из медной
руды, из превосходной руды, сорок процентов меди! Да в нашей земле одной
меди столько, что можно нажить несколько состояний! Представляешь, как я
испугался Ведь этот дурень, сам того не подозревая, сложил бы у себя в
доме плавильную печь, а там уж понял бы, что к чему! После этого он затеял
складывать трубу из железной руды! Здесь горы железной руды, Нэнси, целые
горы! Я не мог рисковать. Я ходил за ним по пятам, преследовал его, как
привидение, не оставлял его в покое, пока он не сложил трубу из глины и
палок, как все делают в этой несчастной дыре. Сосновые леса, земля под
пшеницу и кукурузу, железо, медь, уголь - дай только железной дороге да
пароходам появиться здесь! Нам-то с тобой никогда этого не дождаться,
Нэнси, нет, нет, родная, никогда!.. Нам остается только тянуть свою лямку,
довольствоваться коркой хлеба, трудиться и бедствовать без просвета и без
надежды... Но зато дети наши будут ездить по железной дороге, Нэнси! Они
будут жить, как короли; перед ними будут преклоняться и заискивать; имена
их прославятся по всей стране из конца в конец! Эх, вот будет времечко! И,
может быть, вернутся они когда-нибудь сюда - по железной дороге или на
пароходе - и скажут Пусть все здесь остается нетронутым эта лачуга -
святыня для нас, ибо здесь мать и отец наши страдали ради нас, думали о
нашей судьбе, закладывали прочную, как эти горы, основу нашего будущего!
- Ты добрый, благородный, ты большой души человек, Сай Хокинс, и я
горжусь, что я твоя жена. - Слезы стояли в глазах Нэнси, когда она это
говорила. - Да, мы уедем в Миссури. Тебе не место среди этих невежд и
тупиц. А там ты займешь более высокое положение и будешь жить с людьми,
которые тебя поймут, а не станут таращить на тебя глаза, будто ты говоришь
на чужом языке. Я готова поехать с тобой куда угодно, хоть на край света.
Лучше умереть с голоду, чем глядеть, как твоя душа томится и чахнет в этом
гиблом краю.
- Слова, достойные тебя, Нэнси! Но нам не придется умирать с голоду.
Ничуть не бывало! Я только что получил письмо от Бирайи Селлерса. Письмо,
которое... Сейчас я тебе кое-что оттуда прочту.
Он выбежал из комнаты. Тень омрачила сияющее лицо Нэнси, - теперь оно
выражало беспокойство и разочарование. Тревожные мысли одолевали ее,
обгоняя друг друга. Вслух она не сказала ни слова и продолжала сидеть
молча, уронив на колени руки; она то сжимала их, то разжимала, то
постукивала кончиками пальцев друг о друга, вздыхала, кивала, улыбалась, а
иногда качала головой. Описанная нами пантомима красноречиво выражала
непроизнесенный монолог, примерно такой
Этого-то я и боялась больше всего, этого и боялась.
В Вирджинии Бирайя Селлерс уже пытался помочь нам разбогатеть - и едва
не разорил; пришлось переехать в Кентукки и начинать все сначала. В
Кентукки он снова помогал нам разбогатеть - и снова посадил нас на мель; и
нам пришлось перебраться сюда. Помогая нам разбогатеть здесь, он чуть
совсем нас не потопил. Он честный человек, и намерения у него самые что ни
на есть хорошие, но я боюсь, я просто боюсь, что он слишком легкомысленный.
Идеи у него прекрасные, и он по доброте душевной щедро их раздает
друзьям... но почему-то всегда что-нибудь случается, и все идет насмарку.
Да я и всегда знала, что он какой-то взбалмошный. Мужа я не виню ведь,
право же, когда Селлерс загорится какой-нибудь новой идеей, он и машину
уговорит, не то что человека! Он увлечет своей затеей всякого, кто
послушает его хоть десять минут, - да он бы и глухонемого убедил, только бы
тот видел, как у него горят глаза и как он красноречиво размахивает руками.
Что за голова! Помню, тогда в Вирджинии он придумал потихоньку скупать
целыми партиями негров в Делаваре, Вирджинии и Теннесси, потом выправлять
бумаги, чтоб этих негров доставляли в Алабаму, а уж там он бы знал, когда и
где их получить и кому за них заплатить; тем временем он хотел добиться
такого закона, чтоб в один прекрасный день запретили бы продажу негров в
южные штаты, или что-то в этом роде... Бог ты мой, какие барыши загреб бы
он на этом деле! Цены на негров сразу повысились бы вчетверо. Он уже
потратил кучу денег, ездил, хлопотал, законтрактовал уйму негров, и все шло
как по маслу, - а потом ему не удалось добиться этого закона, и вся затея
лопнула. А как он в Кентукки раскопал какого-то старого чудака, который
двадцать два года изобретал вечный двигатель, и Бирайя Селлерс с первого
взгляда понял, какого там еще колесика не хватает. Как сейчас помню
примчался он в полночь, ну точь-в-точь безумный, барабанил изо всех сил,
пока не поднял нас с постели, потом запер дверь на все засовы, поставил
свечку в пустой бочонок и принялся шепотом рассказывать. Деньги потекли бы
рекой, это всякому было ясно. Но ведь и откупить у старого чудака его
изобретение стоило недешево... А потом, когда колесико было поставлено на
место, оказалось, что они где-то чего-то недоглядели, и толку никакого не
вышло; столько хлопотали, однако машина работать не стала. А здешняя его
затея Казалось, уж на что была хороша. Он и Сай целыми ночами сидели и
трудились; занавески на окнах задернуты, а я все поглядываю, чтобы соседи
не нагрянули невзначай. И ведь он искренне верил, будто на черной липкой
смоле, что сочится между камней, которые Сай называет углем, можно нажить
целое состояние. Он очищал эту смолу, пока она не стала жидкой, как вода, -
она, и правда, горела, уж тут спорить не приходится! И в Цинциннати, когда
он собрал полный зал всяких богачей и показывал им свою новую лампу, надо
думать, у него все пошло бы на лад, но только посреди его речи лампа
взорвалась и чуть не снесла головы всем присутствующим. Я до сих пор
опомниться не могу, сколько денег мы ухлопали на это дело! Когда Бирайя
Селлерс уехал в Миссури, я радовалась, а теперь жалею, что его здесь нет.
Интересно, что он пишет
Письмо, конечно, бодрое - уж он-то никогда не унывает за всю жизнь ни
разу не попал в беду, а если и попадал, так сам того не замечал. Для него
солнышко всегда на восходе, светлое да яркое, - до зенита, впрочем, оно
никогда не доходит исчезнет и снова взойдет. И ведь нельзя не любить этого
человека, так он старается всем помочь. Но я боюсь снова встретиться с ним
- он обязательно опять закружит нам всем головы... А, вдова Хопкинс ушла
наконец! Ей всякий раз нужна целая неделя, чтобы купить катушку ниток или
выменять моток пряжи. Ну, теперь-то уж Сай придет с письмом...
И он пришел.
- Задержался из-за вдовы Хопкинс - такая надоедливая старуха, никакого
терпения с нею нет. Ну вот, слушай, Нэнси, что я тебе прочту, ты только
послушай!
Немедленно выезжайте в Миссури! Распродайте все - не дожидайтесь,
пока дадут хорошую цену, берите любую - и сразу же выезжайте, не то будет
поздно. Если потребуется, бросайте пожитки и приезжайте с пустыми руками.
Не пожалеете. Край здесь чудесный, земля прекрасная, воздух - чище нет на
свете! Описать все это невозможно перо бессильно. Но с каждым днем людей
становится все больше, народ валит со всех сторон. У меня на примете
грандиозный план, и я хочу принять вас в долю; я приму в долю всех моих
друзей, всех, кто когда-либо выручал меня, ибо здесь хватит с избытком на
каждого. Но - молчок, ни словечка, держите все про себя! Приедете - сами
увидите! Приезжайте! Спешите! Мчитесь! Не задерживайтесь! Он все тот же,
Нэнси, все тот же, правда
- Да, в его голосе как будто в самом деле звучат прежние нотки. И
ты... ты все-таки поедешь, Сай
- Поеду ли Разумеется, поеду, Нэнси! Конечно, все зависит от везенья,
а нам до сих пор, признаться, не очень-то везло. Но что бы ни стряслось,
женушка, дети наши обеспечены. Возблагодарим же за это господа бога!
- Аминь, - тихо и благоговейно ответила Нэнси.
И Хокинсы принялись за сборы так внезапно и с такой энергией, что у
всего Обэдстауна от удивления дух захватило; в каких-нибудь четыре месяца
они покончили со всеми делами и исчезли в таинственных, безвестных
просторах, что лежали за Теннессийскими Буграми.
ГЛАВА II
СКВАЙР ХОКИНС УСЫНОВЛЯЕТ КЛАЯ
______________
Христианам, у которых нет своих детей, подобает брать детей усопших
- отроков или дев - и растить их как своих детей... (эфиопск.).
К концу третьего дня, в час, когда путники начинали уже подумывать о
ночлеге, в лесу показалась бревенчатая хижина. Хокинс остановил лошадей и
вошел во двор. На пороге, закрыв лицо руками, сидел мальчуган лет десяти.
Хокинс подошел ближе, надеясь, что звук шагов привлечет внимание мальчика,
но тот не шевельнулся. Хокинс подождал минуту и заговорил
- Что же ты, паренек, спишь Солнце-то еще не зашло.
Мальчик поднял голову; измученное лицо его было залито слезами.
- Прости, сынок, я не хотел тебя обидеть. Скажи, что случилось
Едва заметным кивком мальчик указал на дверь и отодвинулся, пропуская
Хокинса в дом, потом снова закрыл лицо руками и стал раскачиваться из
стороны в сторону, точно горе его было так велико, что ни вздох, ни стон не
могли его облегчить. Хокинс перешагнул порог и оказался в бедной, убогой
комнате; семь-восемь пожилых мужчин и женщин столпились посреди комнаты
вокруг какого-то предмета, стараясь не шуметь и разговаривая только
шепотом. Хокинс обнажил голову и приблизился. На двух табуретах стоял гроб.
Соседи только что кончили убирать покойницу - женщину с изможденным кротким
лицом, глядя на которое можно было подумать, что она не умерла, а только
заснула. Какая-то старушка, кивнув в сторону двери, шепотом заговорила с
Хокинсом
- Покойница-то матерью ему была. Померла ночью от лихорадки. Спасти
никак нельзя было, куда там. Да и ей-то лучше так, лучше. Муж и двое других
детишек померли весной, и она с той поры все в себя не могла прийти.
Бродила как потерянная и ни на кого не глядела, только на своего сыночка
Клая, - вон он там сидит. Она прямо молилась на Клая, да и он на нее.
Только у них и было в жизни, что сидеть рядышком да глядеть друг на друга.
Три недели она болела; и вот, верите ли, этот ребенок и работал, и приносил
лекарство, и не забывал давать его вовремя, и по ночам не спал и ухаживал
за нею, и старался подбодрить ее, - ну прямо как взрослый. А ночью, когда
она начала отходить и отвернулась к стене и уж не узнавала его больше, он
забрался к ней на кровать, прижался щекой к ее щеке и звал ее так жалостно,
а она не отвечала, так у меня сердце чуть не разорвалось. А потом она
приподнялась, дико посмотрела вокруг и вдруг увидала его - да как закричит,
да как прижмет его к груди, и давай его целовать... Ну, это отняло у нее
последние силы глаза стали закрываться, руки упали, - видим, скончалась,
бедняжка... А Клай, бедная, несчастная сиротиночка... не могу я говорить
про это, не могу, сил моих нет...
Клай, незадолго перед тем исчезнувший с крыльца, теперь вернулся в
дом, и соседи почтительно расступились, пропуская его. Он молча склонился
над открытым гробом, и слезы снова потекли по его щекам. Потом он любовно
провел рукою по волосам матери и погладил ее по щеке. В другой руке он
сжимал несколько только что сорванных полевых цветков; он положил их на
грудь покойницы, нагнулся и несколько раз поцеловал холодные губы, потом
повернулся и, ни на кого не взглянув, вышел из дома.
Старушка объяснила Хокинсу
- Она очень любила эти цветы. Клай каждое утро приносил их ей, и она
всегда его целовала. Они откуда-то с севера; когда они приехали, она
поначалу открыла здесь школу. Один бог ведает, что теперь станет с
несчастным мальчонкой. Ни отца у него, ни матери, да и родни никакой нет.
Некуда ему податься, некому о нем позаботиться... Мы и сами-то кое-как
перебиваемся, у всех семьи большие...
Хокинс понял. Все присутствующие вопросительно смотрели на него. Он
сказал
- Друзья, у меня тоже лишних достатков нет, но все же я не отвернусь
от бездомного сироты. Если он согласится поехать со мной, я дам ему кров и
буду заботиться о нем и любить его, - хотел бы я, чтобы кто-нибудь так
заботился о моем ребенке, случись со мной несчастье.
Один за другим люди подходили к нему и крепко, от всего сердца,
пожимали ему руку, и в глазах их можно было прочесть все, чего не выразили
руки и не произнесли губы.
- Вот слова благородного человека, - сказал один.
- Минуту назад вы были для меня чужим, но теперь вы все равно что
родной, - сказал другой.
- Это - хлеб, отпущенный по водам; за него воздастся сторицей, -
сказала уже знакомая нам старушка.
- Пока вы здесь, располагайтесь в моем доме, - сказал Хокинсу один из
мужчин. - Ежели для всех не хватит места, мы переберемся на сеновал.
Через несколько минут, когда заканчивались приготовления к похоронам,
Хокинс подошел к своему фургону, ведя за руку приемыша, рассказал жене все,
что произошло, и спросил ее правильно ли он сделал, возложив на нее и на
себя новую заботу
Она ответила
- Если ты и дурно поступил, Сай Хокинс, то в день страшного суда твой
дурной поступок засияет ярче, чем праведные дела многих других людей. И
если ты, решившись на такое дело, не усомнился, что и я готова помогать
тебе, то это для меня высшая похвала. Готова ли я Иди ко мне, бедный
сиротка, и я разделю твое горе и помогу тебе нести его!
На другое утро мальчик проснулся словно после тяжелого сна. Но
постепенно сознание его прояснилось, и он вспомнил все и свою огромную
утрату, и любимую мать в гробу, и разговор с добрым незнакомцем,
предложившим ему кров, и похороны, во время которых жена незнакомца стояла
рядом с ним у могилы, держа его за руку, и плакала вместе с ним, и шептала
слова утешения; вспомнил он, как она укладывала его спать в доме соседа, и
как ласковыми уговорами заставила поделиться с нею своим горем; а потом она
выслушала его вечерние молитвы, поцеловала на сон грядущий и ушла, почти
исцелив боль его сердца и успокоив мятущуюся душу.
Утром новая мать опять пришла к нему, помогла одеться, причесала и,
рассказывая о предстоящем путешествии и о всех чудесах, которые он увидит,
понемногу отвлекла его мысли от тягостных событий вчерашнего дня. А после
завтрака они вдвоем сходили на могилу, и там сердце мальчика раскрылось
перед новым другом; он дал волю своим чувствам и в бесхитростных словах
поведал, какое сокровище отняла у него смерть. Вдвоем они посадили розовые
кусты у изголовья могилы и разбросали по ней полевые цветы; и вдвоем ушли,
взявшись за руки и оставив мертвых спать тем долгим сном, который исцеляет
все сердечные муки и кладет конец всем печалям.
ГЛАВА III
ДЯДЯ ДЭНИЕЛ ВПЕРВЫЕ ВИДИТ ПАРОХОД
Babillebaboul (disoit-il) voici pis qu'antan Fuyons!
C'est, par la mort baeuf, Leviathan, descript par le
noble prophete Moses en la vie du sainct homme Job. Il
nous avallera tous, comme pilules... Voy-le-cy! О que tu
es horrible et abhominable!.. Ho! ho! Diable, Satanas,
Leviathan! Je ne te peuz veoir, tant tu es ideux et
detestable!
Rabelais, Pantagruel, b. IV, c. 33.
______________
Бабилебабу! - сказал он. - Это еще хуже, чем в тот раз. Бежим!
Провалиться мне на месте, если это не Левиафан, о котором благородный
пророк Моисей говорит в своем жизнеописании Иова. Он проглотит нас всех,
как пригоршню пилюль... Вот он! О, как ты ужасен и отвратителен!..
Ох-хо-хо! Дьявол, Сатана, Левиафан! Не могу я смотреть на тебя, такой ты
уродливый и гнусный - Ф.Рабле, Пантагрюэль, кн. IV, гл. 33 (старофранц.).
Каким бы нескончаемым и тоскливым ни казалось путешествие взрослым
переселенцам, дети только дивились и восхищались; для них это был мир
чудес, и они верили, что он населен таинственными карликами, великанами и
духами, о которых рабы негры любили рассказывать им по вечерам при неверном
свете кухонного очага.
В конце первой недели путешествия Хокинсы остановились на ночлег
вблизи жалкой деревушки, которая дом за домом сползала в подмывавшую берег
ненасытную Миссисипи. Река несказанно поразила детей. В сгущавшихся
сумерках полоса воды шириною в милю казалась им океаном, а туманная кромка
деревьев на дальнем берегу - началом нового материка, которого никто, кроме
них, еще, конечно, не видал.
Дядя Дэн - сорокалетний негр, тетушка Джинни - его жена, тридцати лет,
молодая мисс - Эмилия Хокинс, молодой масса - Вашингтон Хокинс и молодой
масса - Клай, новый член семьи, усевшись после ужина рядышком на бревне,
глядели на удивительную реку и тихонько разговаривали о ней. Мелькая в
путанице разорванных облаков, высоко в небе плыла луна; темная река чуть
посветлела под ее рассеянным светом; в воздухе царила глубокая тишина,
которую, казалось, не нарушали, а лишь подчеркивали раздававшиеся по
временам звуки крик совы, собачий лай, глухой гул обрушившегося где-то
вдали берега.
Все пятеро, сидевшие тесной кучкой на бревне, были детьми - по крайней
мере по своему простодушию и полному невежеству; и все, что они говорили о
реке, было по-детски наивно. Они с таким благоговением смотрели на
открывшуюся перед ними величавую и торжественную картину, так глубоко
верили в то, что в воздухе летают невидимые духи, которые движением крыльев
вызывают слабое дуновение ветерка, что невольно заговорили о
сверхъестественном, перейдя на тихий, таинственный шепот. Внезапно дядя Дэн
воскликнул
- Дети, там что-то движется!
Все прижались друг к другу еще теснее, и у каждого сердце тревожно
забилось в груди. Дядя Дэн показал костлявым пальцем вниз по реке.
Где-то за лесистым выступом берега, черневшим в миле от них, нарушая
тишину, раздавалось глухое пыхтенье. Вдруг из-за мыса выглянул свирепый
огненный глаз, от которого по сумеречной воде наискосок побежала яркая
полоска света. Пыхтенье становилось все громче и громче, а сверкающий глаз
все увеличивался и сверкал все свирепее. В темноте начало вырисовываться
что-то огромное; из двух его высоких рогов валили густые клубы дыма, -
сверкнув звездами искр, они сливались с черной пеленой мрака. Темная
громада надвигалась все ближе и ближе, и вот уже вдоль ее вытянутых боков
засияли пятнышки света и, отражаясь в реке, побежали рядом с чудовищем,
словно фигурки из факельного шествия.
- Что это! Ой, что это, дядя Дэн!
Проникновенно и торжественно прозвучал ответ
- Это сам господь всемогущий! Скорее на колени!
Повторять не потребовалось все тут же упали на колени. И пока
таинственное пыхтенье нарастало и приближалось, а грозный блеск все шире и
дальше разливался по реке, голос негра звенел мольбою
- О господи, все мы грешники, большие грешники, да; и мы знаем, что
ежели попадем туда, в нехорошее место, значит так нам и надо. Но, боже,
хороший, добрый боженька, мы еще не совсем готовы, мы еще не готовы; дай
этим бедным детишкам немножко времени, совсем немножко. Коли уж тебе надо
кого-то забрать, то забери меня, старого негра. Милосердный боже, добрый ты
наш боженька, мы не знаем, за кем ты пришел, на кого направил свой глаз, но
раз ты примчался сюда в огненной колеснице, значит какой-то бедный грешник
дождался своего последнего часа. Господи, эти детишки не здешние, они из
Обэдстауна, там они ничего и знать не знали и ведать не ведали; ты и сам
понимаешь, что они не могут отвечать за чужие грехи. Боженька, добрый наш
боженька, не пристало твоему милосердию, твоему всепрощению и благому
долготерпению забирать этих детишек, когда кругом столько взрослых полны
порока и им давно пора жариться в аду! О господи, пощади этих детишек, не
отрывай их от друзей, прости им на этот, только на этот раз и рассчитайся
за все со мной, со старым негром. Тут я, господи, тут! Старый негр ждет, он
готов, господи, он... Сверкающий, пыхтящий пароход поравнялся с ними и
двигался теперь по реке шагах в двадцати. И вдруг, заглушая молитву,
раздался грохот продуваемых клапанов. Дядя Дэн мгновенно схватил под мышки
по ребенку и кинулся в лес; следом за ним помчались остальные. Потом,
устыдившись своей трусости, он остановился во тьме густого леса и крикнул
(правда, не слишком громко)
- Я тут, господи, я тут!
Минута напряженного ожидания - и ко всеобщему удивлению и радости
стало ясно, что господь бог прошествовал мимо, ибо страшный шум стал
утихать вдали. Предводительствуемые дядей Дэном, все осторожно направились
на разведку к покинутому бревну. Оказалось, что всемогущий уже
поворачивал за мысок, удаляясь вверх по течению; и пока они глядели,
последние огоньки, мигнув, исчезли, а пыхтенье становилось все тише и
наконец совсем замерло.
- Уф-ф! И ведь есть же такие, что говорят, будто молитва не помогает.
А знаешь ли ты, что бы сейчас с нами было, если бы не моя молитва Вот
то-то!
- Дядя Дэн, значит ты думаешь, что это твоя молитва спасла нас -
спросил Клай.
- Думаю Ничего я не думаю я знаю! Где были твои глаза Разве ты не
видел, как господь шел на нас тш-тшу, тш-тшу, тш-тшу! Да еще как
страшно-то! А зачем бы это ему, если бы его что-нибудь не рассердило И
разве он не смотрел прямо на нас и не тянулся прямо к нам рукой И неужели
ты думаешь, он отпустил бы нас, если бы никто его не попросил Ну уж нет!
- По-твоему, он нас заметил, дядя Дэн
- Да пойми же ты, дитя я своими глазами видел, как он смотрел на нас!
- А ты не испугался, дядя Дэн
- Нет, нет, сэр! Когда человек молится, он ничего не боится никто его
и тронуть не посмеет.
- А почему же ты побежал
- Да я... я... Масса Клай, когда на человека нисходит благодать, он
сам не знает, что творит; да, да, сэр он сам ничего не знает! Можешь
подойти к нему и снять у него голову с плеч, и он даже не заметит. Вот
возьми, например, иудейских детей, что прошли сквозь огонь; они здорово
обожглись, еще как обожглись, - только сами-то они этого не почувствовали,
а раны у них тут же зажили; если б это были девочки, они, может,
спохватились бы, что их длинных волос не стало, но ожогов и они бы не
заметили.
- А может, это и были девочки Я думаю, что девочки.
- Ты не можешь так думать, масса Клай. Тебя иногда и понять нельзя
думаешь ты то, что говоришь, или говоришь такое, чего вовсе не думаешь Ты
все говоришь одинаково.
- Но откуда мне знать, кто они были мальчики или девочки
- Господи боже мой, масса Клай, а библия на что К тому же ты сам
говоришь они. А в библии про женщин всегда пишут не они, а оне.
Некоторые будто и читать умеют, да сами не понимают, что они читают!
- Ну, дядя Дэн, мне кажется... Эй, глядите еще один господь
поднимается по реке! Не может же их быть целых два!
- На этот раз мы пропали, теперь уж наверняка пропали! Нет, масса
Клай, их не два, а один, и это тот же самый. Господь бог, когда хочет,
сразу где угодно появится. Ух ты! Дым так и валит, огонь так и пышет! Тут
уж не до шуток, дружок! Вишь, спешит, будто он что забыл! Пошли, дети; вам
пора спать. Бегите, бегите, а дядя Дэн пойдет в лес и помолится за вас.
Может, и удастся старому негру спасти вас еще раз.
Он и в самом деле ушел в лес и стал молиться за них, но он ушел так
далеко, что сам сомневался, мог ли господь, поспешая мимо, услышать его
молитву...
ГЛАВА IV
ПУТЕШЕСТВИЕ СКВАЙРА ХОКИНСА НА ПАРОХОДЕ ПО МИССИСИПИ
В-седьмых, отправляясь в путь, ему следует воздать
богово богову, уплатить кредиторам долги, если они есть,
помолиться, дабы удача сопутствовала ему и опасности
миновали его; и ежели он достиг совершеннолетия, то
составить завещание и разумно всем распорядиться, ибо
многие, отправляясь в дальний путь, не возвращаются
домой. (Сие благое и христолюбивое наставление дано
Мартином Зейлером в его Аподемических канонах,
предпосланных его же Путеводителю по Испании и
Португалии.)
Лей, Рассуждение о путешествии, стр. 7.
Рано утром сквайр Хокинс вместе со своей семьей и двумя невольниками
сел на небольшой пароход; вскоре прозвенел колокол, перекидной трап убрали,
и судно двинулось вверх по реке. Обнаружив, что вчерашнее чудовище -
создание человеческих рук, дети и дядя Дэн с женой были, пожалуй, не менее
обеспокоены, чем накануне, когда они думали, что это сам владыка земной и
небесный. Они испуганно вздрагивали каждый раз, когда из предохранительных
вентилей вырывалось сердитое шипение, и дрожали с головы до ног, когда
громыхали клапаны. Содрогание корпуса и шлепанье колес по воде причиняло им
истинное страдание.
Однако, пообвыкнув, они скоро забыли свои страхи, и поездка на
пароходе сразу превратилась в удивительное приключение, в волшебное
путешествие в глубь царства романтики, в осуществление самых заманчивых
грез. Они часами сидели в тени рулевой рубки на верхней палубе и глядели на
сверкавшие под лучами солнца изгибы широкой реки. Иногда пароход, борясь с
течением, выходил на середину реки, и тогда зеленый мир проплывал с обеих
сторон на одинаковом расстоянии; иногда пароход приближался к береговой
косе с ее стоячими водами и водоворотами и шел так близко от берега, что
густые ветви нависающих ив задевали верхнюю палубу и усыпали ее листьями;
отойдя от очередной косы, пароход каждые пять миль пересекал реку, чтобы
избежать сильного течения на внешней дуге поворота, а иногда выходил ближе
к середине и поднимался вдоль высокого песчаного берега, по временам чуть
не попадая на мелководье; но разумный корабль, почуяв мель, отказывался
садиться на нее, и сразу же полоски пены, разбегавшиеся от его носа,
куда-то исчезали, огромный гладкий вал подкатывался под бок, и пароход,
резко накренившись на один борт, отскакивал от песчаной косы и мчался
прочь, словно перепуганный зверь от опасности. И счастлив был лоцман, когда
удавалось вовремя выправить его и не дать ему врезаться носом в
противоположный берег. Иногда пароход шел прямо на глухую стену высоких
деревьев, как бы собираясь протаранить ее, но вдруг перед ним открывалась
щель, едва достаточная, чтобы пропустить его, и, тесно зажатый между
берегом и островом, он с шумом принимался вспенивать воды протоки; в этих
медленных водах пароход мчался, как скаковая лошадь. Изредка на расчищенных
участках берега показывались бревенчатые домики, и около них неопрятные
женщины и девушки в замызганных, выцветших платьях из грубой шерсти; они
стояли, прислонясь к косяку двери или облокотившись на поленницу или
изгородь, и сонно глядели на проносившееся мимо них судно. Иногда, при
выходе из протоки или пересекая реку, пароход все-таки попадал на
мелководье, - тогда на нос посылали матроса, который бросал лот, пока
судно, сбавив скорость, осторожно продвигалось вперед; иногда корабль
ненадолго останавливался у пристани, чтобы забрать груз или пассажира, а
белые и негры кучкой стояли на берегу и равнодушно взирали на происходящее,
- конечно, не вынимая рук из карманов; если они и вынимали их, то только
для того, чтобы потянуться; тогда они выгибались, вскидывали руки над
головой и с наслаждением потягивались.
Заходящее солнце превратило широкую реку в государственный флаг,
украшенный яркими полосами золотого, пурпурного и алого цвета; потом
наступили сумерки, великолепные краски поблекли, и только сказочные острова
отражались причудливой бахромой листвы в серо-стальном зеркале реки.
Ночью пароход продолжал двигаться по безмолвным просторам Миссисипи;
ни один огонек на берегу не выдавал присутствия человека, стена леса
тянулась миля за милей и лига за лигой, охраняя широкие изгибы реки; тишину
этих лесов еще не нарушал ни голос человека, ни его шаги, и кощунственный
топор еще не касался их.
Спустя час после ужина взошла луна, и Клай с Вашингтоном поднялись на
верхнюю палубу, чтобы еще раз полюбоваться этим царством чудес. Они бегали
наперегонки по палубе, лазали наверх к судовому колоколу, подружились с
собаками, привязанными под спасательной шлюпкой, пытались подружиться с
другим четвероногим пассажиром - медведем, сидевшим на цепи у переднего
края палубы, но не встретили поощрения с его стороны; потом они
раскачивались на леерах, - одним словом, перепробовали все доступные
развлечения на палубе. И вот они начали завистливо поглядывать на рулевую
рубку, и наконец Клай первый осмелился забраться на ведущую к ней лесенку;
Вашингтон скромно последовал за ним. Вскоре лоцман оглянулся, чтобы
проверить курс по створному знаку, увидел мальчиков и позвал их в рубку.
Теперь их счастье было полным. Этот уютный стеклянный домик, из которого
открывался чудесный вид на все стороны, казался им троном волшебника; их
восторгу не было границ.
Они уселись на высокой скамье; впереди на много миль, за лесистыми
мысами, открывались все новые и новые повороты реки; а позади серебристый
водный путь миля за милей постепенно сужался и наконец где-то далеко,
казалось, сходил на нет.
Вдруг лоцман воскликнул
- Убей меня бог, если это не Амаранта!
В нескольких милях за ними над самой водой вспыхнула искорка. Лоцман
внимательно поглядел в подзорную трубу и сказал, обращаясь главным образом
к самому себе
- Это уж никак не Голубое Крыло ему бы ни за что нас не догнать.
Это наверняка Амаранта.
Он нагнулся над переговорной трубкой
- Кто у вас там на вахте
В трубке зарокотал чей-то глухой голос, не похожий на человеческий.
- Я, второй механик.
- Прекрасно. Так вот что, Гарри, придется малость подналечь
Амаранта только что показалась из-за косы и прет на всех парах!
Лоцман взялся за конец веревки, протянутой к носу, и дернул два раза;
в ответ дважды мягко ударил главный судовой колокол. Голос на палубе
крикнул
- Эй, внизу, приготовься к промеру с левого борта!
- Мне нужен не промер, - сказал лоцман. - Мне нужен ты. Разбуди
старика, скажи ему, что Амаранта догоняет. И позови Джима, скажи и ему.
- Есть, сэр!
Под стариком имелся в виду капитан на всех парусных кораблях и
пароходах капитана всегда так называют; что касается Джима, то это был
подвахтенный лоцман. Через две минуты оба они уже летели по трапу,
перепрыгивая через три ступеньки. Джим бежал в одной рубашке; сюртук и
жилет были перекинуты через руку.
- Я только собрался лечь, - сказал он. - Где труба
Он взял подзорную трубу и посмотрел в нее.
- На гюйсштоке, кажется, не видать никакого вымпела Бьюсь об заклад,
это Амаранта!
Капитан долго смотрел в трубу и выговорил только одно слово
- Проклятье!
Вахтенный лоцман Джордж Дэвис крикнул ночному дозорному
- Как там осадка
- Два дюйма ниже ватерлинии по носу, сэр!
- Маловато!
Тогда раздался голос капитана
- Вызови старшего помощника! Пусть свистит всех наверх! Надо
перегрузить мешки с сахаром поближе к носу, чтоб осадка по носу была не
меньше десяти дюймов. Живо!
- Есть, сэр!
Вскоре с нижней палубы донеслись крики и топот ног; корабль все хуже
слушался руля, - ясно было, что осадка по носу становится больше.
Трое в лоцманской рубке начали переговариваться короткими, отрывистыми
фразами, негромко и озабоченно. Чем больше нарастало возбуждение, тем глуше
звучали голоса. Как только один опускал подзорную трубу, другой с нарочито
спокойным видом подхватывал ее. И каждый раз следовало одно и то же
заключение
- Догоняет!
Капитан проговорил в трубку
- Как давление пара
- Сто сорок два, сэр! Но жару все прибывает.
Пароход содрогался всем корпусом, трепетал и стонал, как раненое
чудовище. Теперь у рулевого колеса стояли оба лоцмана; сюртуки и жилеты они
сбросили, распахнув рубашки на груди; по лицам обоих струился пот. Они вели
судно так близко к берегу, что ветви деревьев задевали леера верхней палубы
от носа до кормы.
- Приготовились! - прошептал Джордж.
- Готово! - вполголоса откликнулся Джим.
- Давай ходу!
И пароход, как испуганный олень, метнулся наискосок от одного берега к
другому. Он снова прижался к самому берегу и, яростно шлепая колесами,
мчался мимо нависших ив. Капитан опустил подзорную трубу.
- Бог ты мой, ну и шпарит! Вот беда, неужто обгонит
- Джим, - сказал Джордж, глядя прямо перед собой и отвечая быстрым
движением рулевого колеса на малейшее отклонение судна от курса, - а может,
попробуем Протоку Убийцы
- Рискованная штука! На сколько видна была сегодня утром коряга на
фальшивой косе, что пониже острова Бордмана
- Торчала из воды по самые корни.
- Трудная задача, прямо скажем. Значит, у выхода из протоки глубина
будет не больше шести футов. Если ни на волос не отклониться, то кое-как
проскочим, правда, впритирку! Но рискнуть стоит. Уж она-то, во всяком
случае, не решится! - закончил Джим, подразумевая Амаранту.
Через мгновение Борей углубился в протоку, которая казалась
извилистым ручьем, и приближавшиеся огни Амаранты тут же исчезли из виду.
Никто не произносил ни слова, даже шепотом; все трое пристально
вглядывались в темноту; двое крутили колесо то в одну, то в другую сторону,
напряженно управляя стремительным движением парохода; каждые пятьдесят
шагов казалось, что протока кончилась, но в последнее мгновенье впереди
всякий раз открывался новый просвет. Теперь выход из протоки был уже
недалеко. Джордж три раза ударил в колокол, двое лотовых одним прыжком
очутились на своих местах, и через минуту их загадочные выкрики уже
раздавались в ночном воздухе; их тут же подхватывали и повторяли двое
матросов на верхней палубе
- Нет дна!
- Четыре полных!
- Три с половиной!
- Три с четвертью!
- Отметка под водой - три!
- Два с половиной!
- Два с четвертью!
Дэвис потянул веревку, другую - где-то далеко внизу прозвенели
маленькие колокольчики; пароход сбавил скорость, засвистел выпускаемый пар,
предохранительные клапаны пронзительно завизжали.
- На отметке - два!
- Два без че-етверти!
- Восемь с половиной!
- Восемь футов!
- Семь с половиной!
Снова зазвенели колокольчики, и колеса совсем перестали вращаться.
Теперь пар свистел с ужасающей силой, почти покрывая все остальные звуки.
- Готовьсь! Сейчас потягаемся!
Джордж положил рулевое колесо вправо до отказа и держал его мертвой
хваткой.
- Готово!
Пароход дрогнул, как бы затаив дыхание; вместе с ним замерли капитан и
оба лоцмана, но вот Борей начал разворачиваться вправо, и глаза у всех
загорелись.
- Ну, теперь держись! Пошел, пошел! Не зевай!
Рулевое колесо так стремительно завертелось влево, что спицы слились в
один сплошной круг, разворот прекратился, пароход выравнялся и...
- Семь футов!
- Се... Шесть с полови-иной!
- Шесть футов! Шесть фу...
Трах! Борей ударился килем о дно! Джордж крикнул в переговорную
трубку
- Самый полный! Шпарь вовсю!
Пуф-пуф! Чу-чу! Выпускные трубы изрыгали в небо белоснежные клубы
пара; пароход заскрежетал, дернулся вперед, задрожал и соскользнул...
- На отметке - два!
- Два с че-е...
Бум-бум-бум! Теперь три удара колокола означали, что лоты можно
убрать.
И пароход помчался прочь от опасного места вверх по течению, вдоль
заросшего ивами берега, а вокруг простиралось серебристое море Миссисипи.
Амаранта исчезла!
- Ха-ха! Ну, ребята, на этот раз наша взяла! - воскликнул капитан.
И в ту же секунду у выхода из протоки появился красный огонек, и
Амаранта снова стала их нагонять!
- Разрази меня гром!
- Что же это такое, Джим
- А вот что! Помните, Вашингтон Хастингс кричал нам с пристани в
Наполеоне, просил, чтобы мы его подбросили до Каира, а мы не остановились.
Это он сейчас там, в рубке, учит речных черепах водить пароход по тихим
заводям!
- Так и есть! Стоило мне увидеть, как Амаранта огибает среднюю косу
у Кабаньего Глаза, как я понял, что в рубке у нее не какой-нибудь слюнтяй!
Ну а если это Вашингтон Хастингс - уж он-то реку знает как свои пять
пальцев, настоящий лоцман; таким только и стоять в рубке - с золотыми
листочками на фуражке, алмазной булавкой в галстуке и лайковыми перчатками
на руках! Нет, старик, с ним этот фокус не пройдет!
- Да, надо было взять его на борт, что и говорить.
Амаранта была уже в трехстах шагах от Борея и все приближалась.
Старик заговорил в трубку
- Как давление пара
- Сто шестьдесят пять, сэр!
- Что с дровами
- Сосновые кончились, кипарисовые наполовину; пожирает тополевые, как
пирожки!
- На палубе стоят бочки с канифолью; взломай несколько штук и вали их
в топку. Ничего, заплатим!
Борей уже зарывался носом в воду, содрогался и скрежетал еще
яростнее прежнего. Однако нос Амаранты почти поравнялся с его кормой.
- Как пар, Гарри
- Сто восемьдесят два, сэр!
- Взломай бочки с беконом в переднем трюме... Вали все в топку!
Забирай скипидар из кормового, полей им каждое полено!
Пароход теперь напоминал движущийся вулкан.
- Ну а как сейчас
- Сто девяносто шесть, и все лезет кверху! Вода поднялась до среднего
стекла. Большего давления не выдержать. Предохранительный клапан уже не
держит посадил на него негра!
- Хорошо! А тяга
- Лучше некуда! Каждый раз как негр бросает полено в топку, он сам
чуть не летит в трубу следом!
Амаранта упорно выигрывала дюйм за дюймом вот ее гюйсшток
поравнялся с рубкой Борея; потом на месте гюйсштока оказались трубы, но
она продолжала ползти вперед, пока не пошла колесо в колесо с Бореем! Тут
они столкнулись, сильно ударившись бортами, и намертво сцепились прямо на
середине залитой лунным светом реки! С палуб обоих пароходов раздалось
громовое ура!.. Матросы, крича и размахивая руками, бросились к бортам,
чтобы посмотреть на соперников. От перенесения центра тяжести оба парохода
накренились друг к другу; боцманы с проклятьями и угрозами носились взад и
вперед по палубам, пытаясь отогнать людей от бортов; оба капитана,
перегнувшись через перила мостиков, потрясали кулаками, чертыхались и
проклинали друг друга; черные клубы дыма поднимались из труб, нависая над
судами и осыпая их дождем искр. Прогремело два револьверных выстрела, но
капитаны метнулись в сторону и остались невредимы, а пассажиры отхлынули от
бортов и рассеялись по палубам; покрывая невообразимый шум, в небо взмывали
пронзительные вопли женщин и крики детей...
И вдруг раздался гулкий рев, оглушительный треск, и изувеченную,
беспомощную Амаранту, освободившуюся от уз, понесло по течению!
Кочегары Борея мгновенно распахнули дверцы топок и принялись
заливать огонь остановить машины при таких перегретых котлах было бы
равносильно смерти.
Как только это стало возможно, Борей подошел к плавучим развалинам
Амаранты и снял мертвых, раненых и тех, кто остался невредим, - по
крайней мере всех, до кого можно было добраться, ибо передняя часть
парохода представляла собою бесформенную груду обломков, поверх которых
крест-накрест лежали две огромные трубы, а под ними - больше десятка заживо
погребенных жертв, взывавших о помощи. Пока люди, вооружившись топорами, не
щадя сил вызволяли несчастных, лодки Борея сновали по реке, подбирая тех,
кто барахтался в воде.
Но тут разразилось новое несчастье. Из разрушенных топок Амаранты
вырвались языки пламени, поползли по палубе, и в несколько минут
потерпевший катастрофу пароход был охвачен огнем. Никогда еще никто не
трудился более упорно и самоотверженно, чем храбрецы матросы с топорами в
руках. Но все было напрасно. Огонь упрямо пожирал все на своем пути,
презирая усилия команды, пытавшейся бороться с ним. Он лизал одежду
матросов, опалял волосы, заставлял их отступать фут за футом, дюйм за
дюймом, - и вот они дрогнули и, нанеся врагу последний удар, сдались!
Отступая, они слышали вопли заживо погребенных
- Не бросайте нас! Не оставляйте нас! Помогите!
А один из мучеников крикнул
- Я Генри Уорли, кочегар. У меня мать в Сент-Луисе. Сделайте милость,
не говорите ей правду. Скажите, что меня убило сразу и что я даже не знал,
от чего погиб, хотя, видит бог, на мне и сейчас нет ни одной царапины.
Обидно сгореть живьем в такой клетке, когда мир божий совсем рядом.
Прощайте, ребята, всем нам не миновать смерти так или иначе!
Борей отошел на безопасное расстояние, и горящую Амаранту понесло
вниз по течению. Теперь она казалась пылающим островком; огонь, извиваясь,
расползался по ней, время от времени изрыгая клубы дыма; после каждого
такого взрыва языки пламени вспыхивали еще ярче и вздымались выше и выше.
Раздававшиеся по временам отчаянные вопли говорили о том, что еще одна
жертва дождалась своей последней минуты. Вскоре Амаранту вынесло на
песчаную отмель; и когда Борей повернул за ближайший мыс вверх по реке,
огонь на Амаранте бушевал с прежней яростью.
Мальчики спустились в главный салон Борея, и глазам их предстало
душераздирающее зрелище одиннадцать несчастных лежали мертвыми, а еще
сорок молили о помощи. Десятка два добрых самаритян хлопотало возле них,
стараясь чем можно облегчить их страдания обмывали обожженные лица и тела
известковой водой или льняным маслом, накладывали на открытые раны комья
хлопка, - и это придавало пострадавшим какой-то особенно страшный,
фантастический вид.
Молоденький мичман француз - совсем мальчик, лет четырнадцати, не
больше - лежал изувеченный и без единого стона переносил нечеловеческие
страдания. Когда врач из Мемфиса подошел перевязать его, он спросил
- Я буду жить Не бойтесь, говорите правду.
- Нет... я... я думаю, что нет.
- Тогда не тратьте на меня время помогайте тем, кого еще можно
спасти.
- Но...
- Помогайте тем, кого можно спасти! Я не девчонка. В моих жилах течет
кровь одиннадцати поколений солдат.
Врач, сам некогда служивший на флоте, отдал честь юному герою и
перешел к другому пострадавшему.
Старший механик Амаранты, великолепно сложенный красавец, с трудом
поднялся и, едва передвигая ноги, подошел к своему родному брату, второму
механику, оставшемуся невредимым; это было страшное зрелище. Приблизившись
к брату, он сказал
- Ты стоял на вахте. Ты командовал в машинном отделении. Когда я
умолял тебя сбавить пар, ты не послушал меня. Так на же, возьми! Отдай это
кольцо моей жене и скажи ей, что она берет его из рук моего убийцы! Возьми
его, а вместе с ним и мое проклятье. Пусть оно жжет твое сердце все сто
лет, которые я желаю тебе прожить!
И, сдирая кожу и мясо с пальца, он сорвал обручальное кольцо, швырнул
его на пол и упал мертвым.
Но не будем останавливаться на таких подробностях! В ближайшем большом
городе Борей снял с борта свой страшный груз и передал его в заботливые
руки сотен добросердечных южан. Груз этот теперь состоял из двадцати девяти
раненых и двадцати двух мертвецов. Вместе с ними был передан список
девяноста шести человек, которые во время катастрофы или утонули, или
погибли иной смертью.
Началось следствие, были заслушаны свидетельские показания, и после
надлежащего рассмотрения последовал неизбежный в Америке вердикт, который
мы неоднократно слышали на протяжении всей нашей жизни Виновные не
обнаружены.
______________
Обстоятельства описанного взрыва не являются вымыслом. Все они имели
место в действительности. (Прим. авторов.)
ГЛАВА V
ХОКИНСЫ УДОЧЕРЯЮТ ЛОРУ ВАН-БРАНТ
______________
А младшую дочь они перевезли в свой дом, и там воспитывали ее (на
языке синдхи.).
Il veut faire secher de la neige au four et la vendre
pour du sel blanc
______________
Ловкий человек и снег за соль продаст (франц.).
Борей отошел от берега и продолжал свой путь вверх по реке, увозя
обогащенных новым жизненным опытом Хокинсов за последние сутки они только
и видели, что человеческие страдания, и по мере сил своих пытались
облегчить их самоотверженной помощью. Но они стали теперь богаче и в другом
отношении. Во время сумятицы, наступившей после взрыва, в толпе пассажиров,
собравшихся в салоне Борея, испуганно металась черноглазая девочка лет
пяти. Она горько плакала и звала маму и папу, но никто ей не отвечал.
Что-то в лице мистера Хокинса привлекло девочку она подошла к нему и,
подняв глаза, внимательно поглядела на него; должно быть, осмотр
удовлетворил ее, и девочка доверчиво прильнула к Хокинсу. Он приласкал
ребенка, выслушал ее печальный рассказ и обещал разыскать ее близких; потом
отвел девочку в каюту и велел своим детям быть с ней поласковей (все
взрослые хлопотали около раненых), а сам отправился на поиски.
Однако все его усилия были напрасны. Целый день они с женой наводили
справки и не теряли надежды, хотя надежды, в сущности, уже не оставалось.
Им удалось только узнать, что девочка села с родителями на пароход в Новом
Орлеане, что незадолго перед тем они прибыли с Кубы, что происходили они,
по-видимому, откуда-то из приатлантических штатов и что фамилия их -
Ван-Брант, а имя девочки - Лора. Вот и все, родителей ее никто после взрыва
не видел. Девочка была прекрасно воспитана, а такой нарядной и богатой
одежды, как у нее, миссис Хокинс никогда прежде не видала.
Часы текли, и бедный ребенок совсем впал в отчаяние; Лора так жалобно
звала свою мать, что стоны раненых, казалось, меньше терзали душу Хокинсов,
чем страдания этого маленького покинутого существа. Они изо всех сил
старались утешить ее и невольно сами к ней привязались, видя, как она льнет
к ним, обнимает их своими ручонками и успокаивается только от их ласковых
взглядов и слов. У обоих в груди затаился немой вопрос - вопрос, который с
каждым часом становился настоятельнее и все настойчивей требовал ответа, -
но оба они не решались произнести его вслух, оба хранили молчание и
выжидали. Наконец настала минута, когда откладывать более стало уже
невозможно. Пароход причалил к пристани, мертвых и раненых уже переносили
на берег. Измученная девочка спала на руках у миссис Хокинс. Мистер Хокинс
подошел к жене и молча остановился около нее. Глаза их встретились, и они
оба посмотрели на девочку; в эту минуту она пошевелилась во сне и прижалась
еще теснее к груди миссис Хокинс; умиротворенное и довольное выражение ее
личика взволновало материнское сердце миссис Хокинс, и когда она снова
обменялась взглядом с мужем, вопрос был задан и ответ на него получен...
С тех пор как Хокинсы начали свое путешествие, Борей прошел уже
около четырехсот миль. И вот наконец вдали показался длинный ряд пароходов,
плотно, бок о бок, словно сардины в банке, прижавшихся к пристани; над ними
и позади них вырисовывались купола, башни и всевозможные постройки большого
города - города, прикрытого сверху внушительным зонтом черного дыма. Это
был Сент-Луис. Дети Хокинсов бегали по верхней палубе, а отец и мать сидели
на подветренной стороне рулевой рубки, пытаясь унять их и не очень жалея,
что это им не удается.
- Хоть с ними и хлопотно, Нэнси, но они того стоят.
- Они стоят большего, Сай.
- Верно, Нэнси! Ты бы согласилась отдать хотя бы одного за кругленькую
сумму
- Ни за какие деньги, Сай!
- У нас с тобой всегда одни и те же мысли. Правда, мы не богаты, но
все же ты не жалеешь... Тебя не беспокоит, что в семье прибавилось еще
двое
- Нет. Бог нас не оставит.
- Аминь. Значит, ты и с ними не хотела бы расстаться Ни с Клаем, ни с
Лорой
- Ни за что на свете! Я люблю их так же, как своих детей. Мне кажется,
что они даже более ласковы и внимательны ко мне, чем родные. Как-нибудь
справимся, Сай.
- Конечно, все будет хорошо, старушка. Владея землями в Теннесси, я не
побоюсь усыновить хоть тысячу детей, если потребуется там хватит богатства
на целую армию. Да, да - на целую армию, Нэнси! Мы-то с тобой не доживем до
этого дня, но малыши доживут, поверь моему слову! Когда-нибудь их станут
величать богатая мисс Эмилия Хокинс и состоятельная мисс Лора Ван-Брант
Хокинс; достопочтенный Джордж Вашингтон Хокинс, миллионер и губернатор
Генри Клай Хокинс, миллионер! Вот как мир назовет их! Об этих ребятишках
тужить не приходится. Они обеспечены. В наших землях таятся несметные
богатства, Нэнси, помяни мое слово!
Тем временем дети на минуту прервали свои игры и подошли послушать
взрослых. Хокинс спросил
- Вашингтон, мой мальчик, чем ты займешься, когда станешь одним из
самых богатых людей на свете
- Сам не знаю, папа. Иногда мне кажется, что хорошо бы иметь воздушный
шар и летать высоко-высоко в небе, иногда мне хочется много-много книг, а
иногда я думаю, что неплохо бы приобрести разные водяные колеса и флюгеры
или такую машину, какую вы купили с полковником Селлерсом; а иногда мне
кажется, что я куплю... Ну я, правда, не знаю... я не очень уверен, -
может, лучше всего сначала завести собственный пароход
- Ты верен себе, малыш! Как всегда, тебя тянет то к одному, то к
другому. А ты, ты чем займешься, Клай, когда станешь одним из самых богатых
людей на свете
- Не знаю, сэр. Моя мама - моя другая мама, которой больше нет, -
всегда говорила мне, чтобы я работал и не особенно надеялся разбогатеть,
тогда я не стану горевать, если никогда не разбогатею. И поэтому, мне
кажется, лучше подождать, пока я разбогатею, - к тому времени я уж
наверняка придумаю, чем заняться. А сейчас я еще не знаю, сэр!
- Разумная ты у меня головушка! Губернатор Генри Клай Хокинс - вот кем
ты когда-нибудь будешь, Клай! Умная, рассудительная головушка! Ну а теперь
отправляйтесь играть! Идите, идите! Первоклассный товар, Нэнси, как говорят
обэдстаунцы о своих свиньях.
Пароходик, на который Хокинсы пересели в Сент-Луисе, отвез их со всеми
пожитками еще на сто тридцать миль вверх по Миссисипи, до убогой деревушки,
приютившейся на миссурийском берегу; тут они и высадились в сумерках
теплого октябрьского вечера.
На следующее утро Хокинсы снова запрягли лошадей в фургон и два дня
тащились по бездорожью в глубь безлюдного лесного края. И когда они,
выражаясь фигурально, в последний раз раскинули свои шатры, они были у цели
- перед ними лежала их новая родина, средоточие всех их надежд.
У обочины проселочной дороги стоял новый рубленый одноэтажный
домик-лавка; неподалеку от нее жались друг к другу еще десять - двенадцать
таких же домиков, старых и новых.
В печальном свете угасавшего дня поселок казался унылым, бесприютным.
Двое или трое молодых людей сидели перед лавкой на большом ящике, ковыряли
его ножами, стучали по нему растоптанными башмаками и плевались табачной
жвачкой, стараясь попасть то в одну, то в другую цель. Несколько оборванных
негров удобно прислонились к столбам, подпиравшим навес над крыльцом лавки,
и с ленивым любопытством разглядывали вновь прибывших. Все указанные лица
вскоре перебрались поближе к фургону Хокинсов, где и замерли в
неподвижности, засунув руки в карманы и переминаясь с ноги на ногу; став на
якорь, они с удовольствием продолжали глазеть на фургон. Помахивая
хвостами, вокруг фургона бегали бродячие собаки они заинтересовались
собакой Хокинсов, но полученные сведения их, видимо, не удовлетворили, ибо
они тут же открыли против нее совместные военные действия. Это событие
могло бы разжечь любопытство местных жителей, если бы силы были более
равные, а то какая же это собачья драка, если много псов бросается на
одного Посему мир был восстановлен, и чужая собака, поджав хвост,
поспешила укрыться под фургоном. Ловко держа на голове ведра, вразвалку
подходили неопрятные старые и молодые негритянки; они присоединялись к
зрителям и тоже глядели во все глаза. Полуодетые белые мальчуганы и
маленькие голопузые негритята, на которых только и было, что короткие
рубашонки из небеленого холста, сбегались к фургону со всех сторон,
останавливались и, заложив руки за спину, изо всех сил помогали взрослым
смотреть на вновь прибывших. Остальные жители поселка уже собирались
отложить свои дела, готовясь двинуться к фургону, как вдруг сквозь толпу с
громкими криками прорвался какой-то мужчина и начал восторженно трясти руки
Хокинсам.
- Кто бы мог подумать! - восклицал он. - Нет, это в самом деле вы! А
ну, повернитесь! Поднимите-ка головы я хочу хорошенько разглядеть вас! Вот
так история, прямо глазам своим не верю! Бог ты мой, как я счастлив снова
вас видеть! Сердце радуется, и на душе светло! Дайте мне ваши руки еще
разок, дайте мне пожать их как следует! Вот это подарок! А что моя
женушка-то скажет! Да, да, я женился, всего неделю тому назад, -
чудеснейшее, прелестнейшее создание, женщина благородной души. Она вам
понравится, Нэнси. Да что там понравится! Бог ты мой, вы полюбите ее, вы
души в ней не будете чаять, вас потом и водой не разольешь! А ну, дайте-ка
мне еще раз поглядеть на вас! Все такие же... Нет, вы только подумайте не
далее как сегодня утром моя женушка говорит Полковник, - говорит она, как
я ее ни отучаю, она меня все равно зовет полковником. - Полковник, -
говорит она, - сердце мне подсказывает, что к нам едут гости! И вот вам -
пожалуйста! Приехали те, кого я меньше всего ожидал! Теперь она будет
считать себя пророчицей, и провалиться мне на этом месте, если я и сам так
не считаю! Прямо как в поговорке Несть отечества без своего пророка. Бог
ты мой, и ребятишки здесь! Вашингтон, Эмилия, разве вы не узнали меня А
ну, кто меня поцелует С вами-то мы подружимся для вас найдутся и лошадки,
и коровы, и собаки - все, что радует сердце ребенка! И... А это кто Чужие
детишки Ну что ж, здесь вы не будете чужими, это я вам говорю! У нас-то вы
почувствуете, что это и есть ваш настоящий дом, вот увидите. А ну, валите
все гуртом за мной. В нашем лагере вам разрешается почтить своим
присутствием только мой очаг. Вы мои гости, и больше ничьи. И вообще вы
обязаны немедленно расположиться здесь как у себя дома, устроиться
поудобнее и отдыхать! Вы слышали, что я вам сказал Эй, Джим, Том, Пит,
Джейк, быстрей сюда! Отведите упряжку к моему дому, поставьте фургон на
дворе, а лошадей под навес да задайте им овса и сена, накормите их досыта!
Что Нет ни овса, ни сена Так достаньте! Пусть запишут на мой счет! А ну,
пошевеливайтесь! А теперь построились в одну колонну, левое плечо вперед -
и в ногу, шагом марш!
И полковник, посадив Лору к себе на плечи, сам возглавил процессию, а
воодушевленные и преисполненные благодарности переселенцы, расправив
затекшие ноги и почувствовав свежий прилив сил, бодро зашагали следом за
ним.
Вскоре они сидели рядком у старомодного очага; от пылавших в нем дров
в комнате было, пожалуй, излишне жарко, - но что делать без ужина не
обойдешься, а ужин без огня не состряпаешь. Комната служила одновременно
спальней, гостиной, кабинетом и кухней. Хозяйственная женушка полковника то
входила, то выходила из комнаты с кастрюлями и сковородками, довольная и
веселая, и когда она смотрела на мужа, в глазах ее светилось обожание. И
вот наконец она расстелила скатерть и завалила стол горячими кукурузными
лепешками, жареными курами, копченой свининой, поставила банки с топленым
молоком, кофе и прочие деревенские яства, а полковник Селлерс сразу же
умерил свои излияния и на минуту совсем прекратил их, чтобы подобающе
благочестивым тоном пробормотать молитву, но его красноречие тут же снова
прорвалось и продолжало нестись могучим и шумным потоком, пока все не
набили себе желудки. А когда гости поднялись по лесенке на второй этаж,
сиречь на чердак, где им были постланы мягкие перины, миссис Хокинс
невольно проговорила
- Ну что за человек, право! По-моему, он стал еще более сумасшедшим,
чем прежде. И все равно его нельзя не любить, что тут поделаешь Да и как
его не любить! Стоит только послушать его речи и посмотреть ему в глаза,
сразу обо всем забываешь.
Не прошло и двух недель, как Хокинсы удобно разместились в собственном
рубленом доме и уже начали привыкать к новому месту. Детей отдали в школу,
если ее можно было так назвать; впрочем, в то время других школ не было
восемь, а то и десять часов в день юная поросль человечества посвящала
тому, что зубрила по книжкам несусветную чепуху, а потом, как попугаи,
повторяла ее наизусть; поэтому, получив законченное образование, ученики
приобретали лишь постоянную головную боль и умение читать вслух не переводя
дыхания и не останавливаясь на малопонятных словах. Хокинс за гроши
перекупил лавку и принялся извлекать из нее столь же грошовые доходы.
Под необычайно выгодным предприятием, на которое полковник Селлерс
намекал в своем письме, подразумевалось выращивание мулов для рынков южных
штатов; оно и в самом деле было многообещающим молодняк стоил дешево, а
его прокорм - и того дешевле. И Хокинс легко поддался уговорам вложить в
дело все свои скромные сбережения и возложить дальнейшую заботу о животных
на Селлерса и дядю Дэна.
Все шло хорошо. Дело понемногу разрасталось. Хокинс даже построил
новый дом, на этот раз двухэтажный, и установил на нем громоотвод. Люди шли
две-три мили, чтобы посмотреть на него. Но они знали, что громоотвод
притягивает молнию, и поэтому во время грозы обходили дом Хокинса стороной;
они хорошо понимали, что такое стрельба в цель, и были уверены, что с
расстояния в полторы мили молния может попасть в маленький железный прутик
не чаще, чем один раз из ста пятидесяти. Хокинс обставил свой дом
магазинной мебелью, купленной в Сент-Луисе, и молва о ее великолепии
широко разнеслась по округе. Даже ковер для гостиной был привезен из
Сент-Луиса, хотя остальные комнаты довольствовались половиками местного
изготовления. Вокруг дома Хокинс первым в поселке поставил настоящий
дощатый забор; мало того - он его выбелил! Что же касается клеенчатых
занавесок на окнах, то на них красовались такие величественные замки, какие
можно увидеть только на оконных занавесках и больше нигде на свете.
Восторги, которые эти чудеса вызывали у соседей, радовали Хокинса, но он не
мог не улыбаться при мысли о том, сколь жалкими и дешевыми они покажутся по
сравнению с теми, какие украсят особняк Хокинса в будущем, когда
теннессийские земли принесут свои отчеканенные на монетном дворе плоды.
Даже Вашингтон заметил однажды, что, когда землю в Теннесси продадут, он
купит для своей с Клаем комнаты такой же магазинный ковер, как в
гостиной. Слова эти понравились Хокинсу, но обеспокоили его жену она
считала неразумным возлагать все земные надежды на угодья в Теннесси и
забывать о том, что человек должен трудиться.
Хокинс выписывал еженедельную газету из Филадельфии и листок,
выходивший два раза в неделю, из Сент-Луиса; других газет в поселке почти
не появлялось, хотя Женский альманах Годи находил в нем хороший сбыт и
считался, по мнению наиболее авторитетных местных критиков, образцом
изящной словесности. Здесь, пожалуй, уместно напомнить, что мы излагаем
события давно минувших дней они произошли лет двадцать - тридцать тому
назад. В этих двух газетах и крылась тайна все возраставшего благополучия
Хокинса. Газеты постоянно информировали его о состоянии посевов на юге и
востоке страны, и поэтому он знал, на какие товары будет спрос, а на какие
нет, по крайней мере за несколько недель, а то и месяцев до того, как об
этом узнавали все окружающие. Шло время, и постепенно все стали считать,
что ему удивительно везет. Его соседям было невдомек, что за этим
везеньем скрывается сметливый ум.
Вскоре его звание сквайр снова вошло в обиход, - правда, только на
год по мере того как состояние Хокинса и его авторитет возрастали, оно
незаметно перешло в судью, и можно было надеяться, что со временем
превратится в генерала. Все сколько-нибудь влиятельные лица, приезжавшие
в поселок, стремились попасть в дом Хокинсов, и судья радушно принимал
гостей.
Узнав местных жителей поближе, Хокинс полюбил их. Это были
неотесанные, невоспитанные и даже не очень трудолюбивые люди, но зато
прямые, честные, достойные уважения. Они отличались горячим, несколько
старомодным патриотизмом родина была для них кумиром, а национальный флаг
- предметом великой гордости. Человек, запятнавший честь нации, навлекал на
себя их смертельную ненависть. Они все еще осыпали проклятьями Бенедикта
Арнольда, как будто он был их личным другом, обманувшим их доверие всего
лишь неделю назад.
ГЛАВА VI
ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ. ЮНАЯ КРАСАВИЦА ЛОРА
______________
Дела десятилетней давности - как часто они кажутся новью!
(китайск.).
Mesu eu azheiashet
Washkebematizitaking,
Nawuj beshegandaguze
Manwabegonig edush wen.
Ojibwa Nuguwioshang, p. 78.
______________
Юность гордая красою
На лице цветет небесном -
Ярче всех весенних красок,
Краше самой свежей розы - Из Песен оджибвеев (на языке индейцев
чиппевеев).
Мы пропустим десять лет и расскажем о переменах, которые произошли в
судьбах наших героев за это время.
Судья Хокинс и полковник Селлерс успели нажить и потерять по два-три
скромных состояния и теперь живут в нужде. У Селлерса две пары близнецов и
сверх того еще четверо детей. В семье Хокинсов шестеро своих детей и двое
приемных. Время от времени, когда фортуна улыбалась отцам, этим
пользовались старшие дети и проводили счастливые месяцы в лучших школах
Сент-Луиса; в менее удачные годы они оставались дома, в гнетущей обстановке
нужды и лишений.
Дети Хокинсов, как и все окружающие, даже не подозревали, что одна из
их сестер - чужая им по крови и рождению. Если Лора с Эмилией и не походили
друг на друга, то так часто бывает во многих семьях. Девочки росли как
сестры, а во время катастрофы на Миссисипи они были слишком малы, чтобы
запомнить, что именно это событие соединило их судьбы.
И все же всякий, кто узнал бы тайну происхождения Лоры и наблюдал ее в
счастливом возрасте двенадцати-тринадцати лет, должно быть понял бы, чем
Лора привлекательнее своей подружки.
Философы спорят о том, что чарует нас в шаловливой школьнице то ли
будущая женщина, угадываемая в едва расцветающей девушке, то ли просто
безмятежная прелесть ребенка. Если в свои двенадцать лет Лора и обещала
стать красавицей, то сама она даже не подозревала об этом. Гораздо более
важные мысли занимали ее в то время. К своему незатейливому школьному
платью она уже научилась добавлять милые мелочи в виде бантиков и сережек,
которые таинственным образом украшали его, и озабоченно советовалась о них
со своими взрослыми друзьями.
Когда в летний день Лора шла по улице быстрой и легкой походкой,
положив прелестные ручки в отороченные лентой карманы передника и оттого
словно бы чуточку подбоченясь, а под порывами ветра широкие поля белой
панамы то опускались ей на глаза, то поднимались, открывая свежее
хорошенькое личико, когда на губах ее играла по-девичьи кокетливая,
задорная улыбка и от всей фигурки веяло чистотой и невинностью,
свойственной этой счастливой поре, - поистине это зрелище согревало самое
холодное сердце и радовало самое печальное.
Щедрая и своенравная, чуткая и заносчивая, ласковая и непостоянная -
одним словом, неотразимо очаровательная, - вот какой была Лора в этот
период своей жизни. Не выйди она из него, нашу историю не пришлось бы и
писать. Но к концу тех нескольких лет, о которых мы сейчас рассказываем и
которые принесли судье Хокинсу множество испытаний, Лора выросла и стала
почти женщиной.
Когда судья обанкротился впервые, перед ним предстал добрый ангел в
образе человека и предложил ему полторы тысячи долларов за теннессийские
земли. Миссис Хокинс считала, что нужно соглашаться. Искушение было велико,
но Хокинс устоял. Он заявил, что земля принадлежит его детям и что ради
такой ничтожной суммы он не может лишать их будущих миллионов. Когда та же
беда постигла его вновь, появился второй ангел и предложил три тысячи
долларов. К тому времени Хокинс был в таком отчаянии, что позволил жене
уговорить его составить запродажную; но когда он вновь увидел нищенскую
одежонку детей, он почувствовал себя предателем и отказался подписать
бумагу.
Теперь он снова бедствовал, и его положение было хуже, чем когда-либо
прежде. Целыми днями ходил он взад и вперед по комнате и почти не спал по
ночам. Ему стыдно было признаться даже самому себе, но он замышлял измену
он решился наконец продать землю. Как-то раз в такую минуту в комнату вошла
миссис Хокинс. Он еще не сказал ни слова, но почувствовал себя таким
виноватым, как будто она застигла его за каким-то позорным занятием.
- Сай, я прямо не знаю, что делать, - сказала она. - Одежда у детей
такая плохонькая, что стыдно в ней показаться на глаза людям. Но это еще не
самое худшее в доме еды ни крошки, пусто, хоть шаром покати.
- Так что же ты, Нэнси! Сходи к Джонсону и...
- К Джонсону, как же! Когда у этого человека не было ни единого друга
на всем белом свете, ты поддержал его, поставил на ноги, помог ему
разбогатеть. И вот результат он живет в нашем чудесном доме, а мы в его
жалкой лачуге. Он уже намекал, чтобы наши ребята не приходили играть с его
детьми, - что, впрочем, еще можно перенести, и даже без особого труда,
потому что не такие они люди, чтобы стоило поддерживать с ними знакомство;
но сегодня утром я послала к нему Фрэнки взять немного муки, и он заявил
мальчику, что за нами уже и без того многовато записано; больше он ничего
не сказал просто не дал муки, отвернулся и продолжал разговаривать с
девицами Харгрейв, которые выторговывали у него подешевле какую-то материю.
Многовато записано! Уж этого-то я никак не могу перенести спокойно!
- Нэнси, это неслыханно!
- Конечно, неслыханно, ты прав. Я ничего тебе не говорила, Сай,
терпела, сколько могла. Но дела наши с каждым днем становятся все хуже и
хуже; я до того измучилась, что совсем перестала выходить из дому. У тебя и
так довольно забот, я бы и сейчас ни слова не сказала, только теперь все
так плохо, что я просто не знаю, куда кинуться, где искать помощи. - И, не
выдержав, она закрыла лицо руками и заплакала.
- Бедняжка моя, не надо так убиваться. Вот уж никогда бы не подумал
такого о Джонсоне. Прямо голова идет кругом. Ума не приложу, что теперь
делать! Если бы кто-нибудь сейчас пришел и предложил мне три тысячи... О,
если бы только кто-нибудь предложил три тысячи за землю в Теннесси...
- Ты бы продал ее, Сай - в волнении спросила миссис Хокинс.
- Пусть только предложат!
Миссис Хокинс выбежала из комнаты и через минуту вернулась, ведя за
собой солидного, похожего на бизнесмена человека. Усадив незнакомца, она
снова вышла. Разве можно терять надежду - подумал Хокинс. - В самый
тяжелый час провидение приходит на выручку, - никогда еще помощь не
являлась к несчастному горемыке так кстати. - Пусть этот человек предложит
мне хотя бы тысячу, я благословлю и обниму его, как родного брата!
- Мне известно, что вы являетесь владельцем семидесяти пяти тысяч
акров земли в Восточном Теннесси, - заговорил незнакомец, - и чтобы не
отнимать у вас лишнего времени, я сразу перейду к делу. Я представляю
интересы сталелитейной компании и уполномочен предложить вам за ваш участок
десять тысяч долларов.
Сердце Хокинса екнуло. Он весь дрожал от еле сдерживаемого ликования.
Первым его побуждением было крикнуть По рукам, и дай бог счастья вашей
сталелитейной компании!
Но вот что-то промелькнуло в его сознании, и он, хоть и открыл было
рот, не вымолвил ни слова. Воодушевление погасло в его глазах, в них
появилось выражение глубокого раздумья. Затем он нерешительно сказал
- Видите ли, я... мне кажется, что этого мало. Моя земля...
представляет большую ценность, очень большую. Она до краев полна железной
рудой, сэр, до краев! И медью, и каменным углем - всего даже не
перечислишь! Так вот что я вам скажу. Я сохраню за собой все богатства ее
недр, кроме железной руды, которую готов продать за пятнадцать тысяч
долларов наличными, с тем, однако, что вступаю в долю и получаю половину
доходов, или акций, как у вас там говорят. Я сейчас не у дел и готов
принять участие в управлении предприятием. Что вы на это скажете
- Что касается меня, то я всего лишь посредник владельцев компании;
они мои друзья, и я даже ничего не получу за свои труды. По совести говоря,
я пытался убедить их не впутываться в это дело - потому-то я сразу и
выложил их предложение, не закидывая никаких удочек я надеялся, что вы
откажетесь. Люди чаще всего отказываются от первого предложения, каково бы
оно ни было. Но я выполнил поручение и с удовольствием передам ваш ответ.
Он сделал движение, собираясь встать, но Хокинс остановил его
- Погодите минутку.
Хокинс снова задумался. Суть его размышлений была такова Он хитрый
человек, очень хитрый; мне не нравится его откровенность. Эти нарочито
откровенные бизнесмены - хитрые пройдохи, все они таковы. Он и есть
сталелитейная компания, вот кто он такой!.. И земля ему нужна до зарезу, -
не настолько я слеп, чтобы не видеть этого. Он, видите ли, считает, что
компании лучше не впутываться в это дело. Превосходно, ничего не скажешь!
Просто здорово придумано! Не пройдет и дня, как он вернется и, конечно,
примет мое предложение. Примет Готов держать любое пари, что ему и сейчас
не терпится принять его; тут надо разобраться как следует. С чего это вдруг
такая горячка вокруг железа Интересно, откуда подул ветер Даю голову на
отсечение, что с железом начинаются большие дела. (Тут у Хокинса загорелись
глаза; он встал и принялся шагать по комнате, размахивая руками.) Огромные
дела, в этом нет ни малейшего сомнения, а я сижу в этой дыре, как крот, и
не знаю, что творится на свете. Боже ты мой, ведь я чуть не попался в
ловушку! Еще немного, и этот мошенник разорил бы меня. Но все-таки я не
попался, и теперь я ни за что на свете...
На этом он прервал свои размышления и, обернувшись к незнакомцу,
сказал
- Я сделал вам предложение, вы не приняли его, и теперь я прошу вас
считать, что никакого предложения не было. Впрочем, совесть не позволяет
мне... Пожалуйста, измените названную мною цифру на тридцать тысяч
долларов, если вам угодно, и можете передать предложение компании - я буду
стоять на своем, даже если у меня разорвется сердце!
Незнакомец поглядел на Хокинса с явным удивлением чувствовалось, что
вся сцена забавляет его; но Хокинс этого даже не заметил. В самом деле, он
едва ли замечал что-либо вокруг и вряд ли понимал, что происходит.
Незнакомец ушел. Хокинс опустился на стул и задумался; потом испуганно
огляделся и бросился к двери...
- Поздно, поздно! Ушел! Какой же я дурак! Опять опростоволосился!
Тридцать тысяч - этакий осел! Почему, ну почему я не сказал пятьдесят
тысяч!
Он запустил обе пятерни в волосы и, опершись локтями о колени, в
отчаянии принялся раскачиваться.
Миссис Хокинс, сияя, вбежала в комнату.
- Ну как, Сай
- О Нэнси, я самый что ни на есть про-клятый, рас-проклятый дурак!
Если бы ты знала, что я сделал!
- Что ты сделал, Сай Говори скорей, ради бога!
- Что сделал Погубил все на свете!
- Скажи, скажи наконец, что случилось Не мучай меня! Неужели он так и
не купил нашу землю Неужели он ничего тебе не предложил
- Предложил Он давал за нее десять тысяч долларов, и...
- Слава богу! От всей души, от всего сердца я благодарю небо! Но
почему же ты говоришь, что все погубил, Сай
- Нэнси, неужели ты думаешь, что я принял это нелепое предложение
Нет, к счастью, я не такой простак! Я сразу разгадал, что за всем этим
кроется! С железом затеваются большие дела! Тут пахнет миллионами! А я,
этакий дурак, сказал ему, что согласен уступить половину железной руды за
тридцать тысяч! Вернись он сейчас, меньше чем за четверть миллиона ему ее
не видать!
Миссис Хокинс побелела как полотно и посмотрела на мужа полными
отчаяния глазами.
- И ты отказался, позволил этому человеку уйти, когда мы в таком
безвыходном положении Неужели ты говоришь серьезно Не может быть!
- Отказался Еще чего выдумала! Послушай, Нэнси, неужели ты думаешь,
что он сам себе враг Не беспокойся завтра же утром прибежит ко мне со
всех ног!
- Нет, Сай, нет! Он ни за что не вернется. Что теперь с нами будет
Господи, что теперь с нами будет
На лицо Хокинса набежала тревожная тень. Он сказал
- Как, Нэнси, ты... ты в самом деле веришь в то, что говоришь
- Верю Я наверняка знаю, что это так. И еще я знаю, что, не имея ни
гроша в кармане, мы бросили на ветер десять тысяч долларов!
- Нэнси, ты меня пугаешь! Неужели этот человек... Не может быть, чтобы
я... Черт меня побери, ведь я и в самом деле, кажется, упустил прекрасный
случай! Не убивайся, Нэнси, не убивайся! Я найду его. Я возьму... Я
возьму... Ах, какой я дурак! Я возьму любую сумму, какую он предложит!
Он выскочил из дому и бегом пустился по улице. Но незнакомец исчез.
Никто не знал, откуда он прибыл и куда уехал. Хокинс медленно возвращался
домой и с тоской, уже без всякой надежды искал глазами незнакомца; чем
тяжелее становилось у него на сердце, тем дешевле оценивал он свою землю.
Дойдя наконец до порога собственного дома, он готов был уступить ее всю
целиком за пятьсот долларов двести наличными и остальное тремя годовыми
взносами, без каких бы то ни было процентов.
Грустное общество собралось на следующий вечер у очага Хокинсов. Все
дети, кроме Клая, были дома. Мистер Хокинс сказал
- Кажется, мы совсем на мели, Вашингтон. Мы безнадежно запутались. У
меня уже не хватает сил. Не знаю, куда пойти, что делать; никогда еще я не
был в таком безвыходном положении, никогда будущее не казалось мне таким
беспросветным. Посмотри, сколько ртов надо прокормить. Клай уже уехал на
заработки; боюсь, что ненадолго нам придется расстаться и с тобой, сынок.
Но только ненадолго земля в Теннесси...
Он умолк, почувствовав, что краснеет. На минуту воцарилось молчание, и
затем Вашингтон - теперь это был двадцатидвухлетний долговязый юнец с
мечтательными глазами - сказал
- Если бы полковник Селлерс приехал за мной, я не прочь пожить у него,
пока земля в Теннесси не будет продана. С тех пор как он переехал в Хоукай,
он все время приглашает меня к себе.
- Боюсь, что ему трудно будет приехать за тобой, Вашингтон. Из того,
что я слышал, - конечно, не от него самого, а от других, - его дела
немногим лучше наших, да и семья у него тоже большая. Он, пожалуй, сможет
подыскать тебе какое-нибудь занятие, но лучше уж ты попытайся добраться до
него сам. Тут всего тридцать миль.
- Но как это сделать, отец Туда даже дилижансы не ходят.
- А если бы и ходили, то за проезд нужно платить. Дилижанс ходит из
Суонси, это в пяти милях отсюда. Но дешевле добраться туда пешком.
- Тебя там наверняка знают, отец. И, конечно, согласятся подвезти меня
в долг, ведь это совсем недалеко. Почему бы тебе не написать и не попросить
их об этом
- А почему бы тебе самому не написать, Вашингтон Ведь ехать-то тебе,
а не мне... Кстати, чем ты собираешься заняться в Хоукае Может быть,
додумаешь до конца способ изготовления матовых стекол
- Нет, сэр. Это изобретение меня больше не интересует. Я уже почти
догадался, как надо изготовлять такие стекла, но с ними столько хлопот, что
мне надоело возиться.
- Вот этого-то я и боялся, сынок. А как насчет куриного корма Ты
ведь, кажется, собирался придумать такой корм, от которого менялся бы цвет
яичной скорлупы
- Да, сэр. И мне почти удалось найти нужный состав, но куры от него
почему-то дохнут; так что пока я отложил это дело, хотя, возможно, еще
вернусь к нему, когда разузнаю, как лучше изготовлять нужную смесь.
- И какие же у тебя теперь планы Или никаких
- Есть, даже целых три или четыре. Все они неплохие и вполне
осуществимы, но требуют ужасно много возни и, кроме того, денег. Зато,
конечно, как только земля будет продана...
- Эмилия, ты как будто хотела что-то сказать
- Да, сэр. Если вы не против, я могу поехать в Сент-Луис. Все-таки еще
одним ртом меньше. Миссис Бакнер давно зовет меня.
- А на какие деньги, дитя мое
- Она, наверное, вышлет, если вы ей напишете. А возврата долга она бы
подождала до...
- Ну, послушаем, что скажет Лора.
Эмилия и Лора были примерно одного возраста - обеим еще не исполнилось
восемнадцати лет. Эмилия, хорошенькая голубоглазая блондинка, была
по-детски застенчива. Лора, напротив, казалась более зрелой и горделивой,
черты ее лица были удивительно правильными и изящными, а белизна кожи
оттенялась темными глазами и волосами; назвать ее хорошенькой было бы
неверно - она была по-настоящему красива.
- Я тоже поеду в Сент-Луис, сэр, - сказала Лора. - Я найду способ
добраться туда. Я пробью себе дорогу. И я найду способ позаботиться не
только о себе, но и сделать что смогу для остальных.
Она проговорила эти слова величественно, как принцесса. Миссис Хокинс
любовно посмотрела на нее и улыбнулась, но в ее ответе слышался ласковый
упрек
- Значит, одна из моих девочек хочет оставить нас и зарабатывать себе
на жизнь Тебе нельзя отказать в мужестве, доченька, но будем надеяться,
что до этого дело не дойдет.
Глаза девушки засияли любовью. Она выпрямилась, сложила белые руки на
коленях и застыла, подобно великолепному айсбергу. Собака Клая высунула
из-под стола коричневый нос, желая обратить на себя внимание, и получила
его. Виновато тявкнув, она снова укрылась под столом; айсберг остался
холоден и равнодушен...
Незадолго перед тем судья Хокинс написал Клаю, прося его приехать и
принять участие в домашнем совете. Клай приехал на следующий вечер после
только что описанной сцены, и вся семья восторженно встретила его. Он
привез столь необходимую помощь, около двухсот долларов, отложенных им за
полтора года труда.
Словно луч солнца прорвался сквозь тучи, и всей семье, не привыкшей
унывать, показалось, что этот луч сулит им ясные небеса.
На другое утро все весело хлопотали, собирая Вашингтона в дорогу, -
все, кроме самого Вашингтона, который сидел в стороне погруженный в мечты.
Когда наступила минута прощанья, стало особенно ясно, как все любят его и
как неохотно расстаются с ним, хотя в прежние, школьные годы его уже не раз
провожали в Сент-Луис. Они привычно, как нечто само собой разумеющееся,
взяли на себя всю тяжесть сборов; им даже в голову не приходило, что и он
мог бы принять в них участие. И, тоже как нечто само собой разумеющееся,
Клай пошел и нанял лошадь с телегой, а когда все прощальные слова были
сказаны, взвалил на телегу пожитки Вашингтона и повез изгнанника в Суонси.
Там он оплатил его проезд в дилижансе, усадил и помахал ему вслед
рукою. Затем вернулся домой и отчитался перед семьей, как исполнительный
комитет перед законодательным собранием.
Несколько дней Клай оставался дома. Он много раз обсуждал с матерью
денежные дела семьи и беседовал с отцом на ту же тему, правда, только один
раз. Клай обнаружил в нем большие и горестные перемены постоянные
превратности судьбы сделали свое дело, каждая новая неудача подрывала силы
и угнетала дух его отца, а последнее бедствие, казалось, окончательно убило
в нем все чаяния и надежды; он уже не вынашивал никаких проектов, не строил
никаких планов - жизнь доконала его. Выглядел он усталым и измученным. Он
поинтересовался успехами Клая и его видами на будущее и, убедившись, что
дела у сына идут неплохо, а в будущем, надо полагать, пойдут и того лучше,
легко примирился с мыслью, что отныне Клай будет опорой ему и семье.
- Не забывай справляться, как там наш бедный Вашингтон, - сказал он, -
присматривай за ним, Клай, и помогай ему чем можешь.
Все младшие члены семьи тоже, по-видимому, сразу забыли свои горести и
готовы были признать Клая своим новым кормильцем. Не прошло и трех дней,
как в доме воцарились мир и покой. Деньги Клая - те сто восемьдесят - сто
девяносто долларов, которые он привез с собой, - сотворили чудо. Все были
веселы и беззаботны, как будто получили целое состояние. Хорошо еще, что
деньгами распоряжалась миссис Хокинс, а то они очень быстро пришли бы к
концу.
На погашение самых срочных денежных обязательств Хокинса потребовалась
лишь небольшая сумма, так как он всегда до смерти боялся влезать в долги.
Когда Клай, распрощавшись с домашними, отправился снова трудиться, он
уже отдавал себе полный отчет в том, что с этого дня семья отца перешла на
его попечение; однако он не позволял себе огорчаться, ибо считал, что отец
всю жизнь любовно и не скупясь заботился о нем и что теперь, когда неудачи
сломили его, помогать ему должно быть не тягостно, а отрадно. Младших детей
растили и воспитывали белоручками. Их не научили заботиться о себе; им и
сейчас не приходило в голову, что пора об этом подумать.
Девушкам ни при каких обстоятельствах не позволили бы зарабатывать
себе на жизнь Хокинсы - южане в их жилах течет благородная кровь, и если
бы кто-нибудь из их семьи, не считая, конечно, Лоры, высказал подобную
мысль, его попросту сочли бы сумасшедшим.
ГЛАВА VII
ПОЛКОВНИК СЕЛЛЕРС СТРОИТ ПЛАНЫ ОБОГАЩЕНИЯ
Via, Pecunia! Пусть она бежит,
Погибнет, сгинет - я верну ее,
Найду беглянку в старой винной бочке!
Осадок, ополоски вин иль пива
Родят ее мне вновь! Вы ж, сэр, чеканьте
Ее из пыли или паутины,
Растите шерсть на скорлупе яичной
Или овес на косточках бараньих -
Авось она вернется!
Бен Джонсон
______________
Прочь, корысть! (лат.)
Дилижанс, увозивший Вашингтона со всеми его пожитками и надеждами, под
веселое дуденье рожка мчался по улицам Суонси, и полгорода любовалось этим
зрелищем из окон или дверей. Но как только дилижанс выехал за городскую
черту, он сбавил ход и до следующего поселка тащился еле-еле; у околицы
рожок снова весело задудел, и экипаж с грохотом понесся мимо домов. Это
повторялось каждый раз, когда дилижанс подъезжал или отъезжал от очередной
почтовой станции. Недаром в те времена дети вырастали уверенные, что
дилижансы всегда бешено мчатся и что рожок всегда весело трубит. Впрочем,
они также верили, что пираты бросаются в бой в своих лучших, воскресных,
одеждах, с черным флагом в одной руке и с пистолетом в другой, - на
картинках пиратов изображали именно так; однако, по мере того как годы
наделяли их холодной житейской мудростью, иллюзии рассеивались. Дети
узнавали, что дилижанс - это просто жалкое, неуклюжее сооружение, которое
тащится по бесконечным пустынным дорогам, а пираты - когда они попадаются
не на картинках, а в жизни - всего лишь оборванные и нисколько не
романтичные бродяги.
Под вечер дилижанс въехал в Хоукай с подобающей скоростью и
торжественным грохотом, что было вполне понятно и уместно, ибо для
центрального Миссури Хоукай мог считаться вовсе не таким уж маленьким
городком. Усталый и проголодавшийся Вашингтон выбрался из экипажа и
распрямил затекшие ноги, ломая голову над тем, что делать дальше. И тут же
облегченно вздохнул в конце улицы показался полковник Селлерс, - не прошло
и минуты, как он, запыхавшись, подбежал к станции.
- Рад тебя видеть, Вашингтон, - заговорил он, - просто счастлив видеть
тебя, мой мальчик, да хранит тебя бог! Письмо твое получил. Поджидал тебя.
Слышал почтовый рожок, но не мог сразу бежать - разговаривал с одним
человеком; он затеял грандиозное дело, хочет, чтобы я вложил в него
кое-какой капитал, и, поверь мне, я мог бы найти ему худшее, гораздо худшее
применение. Нет, нет, оставь свой багаж в покое, сейчас я все улажу. Эй,
Джерри, ты не занят Ну так взвали на спину это сокровище и ступай за мной.
Идем, Вашингтон. Боже, как я рад тебя видеть! Жена и дети ждут тебя не
дождутся. Да они тебя и не узнают, так ты вырос! Надеюсь, дома все здоровы
Вот и хорошо, рад слышать. Мы все собирались съездить повидаться с вами, но
уж очень много дел, и все они не из тех, которые можно кому-нибудь
передоверить. Так и откладываешь поездку со дня на день. А какие в этих
краях возможности! Господи боже мой, здесь деньги можно загребать лопатой!
Вот мы и пришли, вот тут и обретается династия Селлерсов. Сваливай все на
крыльцо, Джерри. Чернее его нет негра во всем Миссури, Вашингтон, но сердце
у него доброе, - он славный малый, этот Джерри! Ты, наверное, ждешь свои
десять центов, Джерри Правильно всякий, кто работает на меня... Всякий,
кто... Не в тот карман полез я, что ли Всякий, кто... Куда это мой кошелек
запропастился Всякий... Ничего не понимаю! А, вспомнил! Я его забыл в
банке, и убей меня бог, если я не оставил там же свою чековую книжку;
недаром Полли говорит, что мне нужна нянька. Ну ладно, дай ка мне десять
центов, Вашингтон, если у тебя есть...
Спасибо. А теперь беги, Джерри, а то когда ты рядом, сумерки наступают
на полчаса раньше! Неплохая шутка, а Совсем неплохая! Вот он, Полли! Дети,
Вашингтон приехал! Только не проглотите его за один присест, оставьте
немного на ужин! Добро пожаловать, мой мальчик! Добро пожаловать в дом,
который почитает за честь принять сына лучшего из людей, живущих на земле.
Сай Хокинс всегда был мне хорошим другом, и, полагаю, я вправе говорить,
что если только мне представлялся случай привлечь его к выгодному дельцу, я
привлекал его с радостью и охотой. Ведь это я устроил ему сделку с сахаром.
Все было задумано великолепно, жаль только, что мы передержали сахар
дольше, чем нужно!
Так оно и было - именно стремление придержать и разорило партнеров.
Самым печальным во всей этой истории было то, что никогда прежде они не
теряли столько денег в тот год Селлерс сбыл в Новом Орлеане партию мулов с
большой прибылью, в тот раз ему сопутствовала настоящая удача. Самым
разумным, конечно, было бы не впутываться в торговлю сахаром, а вернуться
домой и по-прежнему заниматься мулами. Селлерс же, погнавшись за двумя
зайцами, упустил обоих.
Иначе говоря, в ожидании высоких цен он придерживал сахар до тех пор,
пока, можно сказать, не упустил его, продав по самой низкой цене. Эта
катастрофа, фигурально выражаясь, убила осла, который снес золотое яичко
(надо надеяться, что образное выражение это будет понято правильно).
Селлерс вернулся домой бодрым, но с пустыми карманами, а торговля мулами
перешла в другие руки. После этого шериф описал имущество Хокинсов и продал
его с молотка, а убитые горем Хокинсы стали свидетелями того, как дядя Дэн
и его жена перешли к работорговцу. Тот угнал их далеко на юг, и больше
Хокинсы никогда не видели своих верных негров. Они чувствовали себя так,
будто это их собственную плоть и кровь продали на чужбину.
Кирпичный особняк Селлерса - двухэтажный дом с мезонином,
выстроенный в более изящном стиле, чем все соседние, - очень понравился
Вашингтону. Рой маленьких Селлерсов торжественно повел Вашингтона в
гостиную, а родители шли сзади, обняв друг друга за талию.
Все семейство было одето скромно, даже бедно; по всему было видно, что
платье уже основательно послужило им, хотя и сейчас оставалось чистым и
опрятным. Цилиндр полковника потерял весь ворс и лоснился от постоянной
чистки, однако сохранил нечто такое, что заставляло верить, будто его
только что принесли из магазина. Остальные предметы туалета полковника тоже
потеряли ворс и лоснились, но и они выглядели так, будто весьма довольны
собой и снисходительно сочувствуют всякому другому платью.
В комнате становилось темно, давала себя знать вечерняя прохлада.
Селлерс сказал
- Снимай пальто, Вашингтон, подсаживайся поближе к печке и устраивайся
поудобней. Считай, что ты под родным кровом, мой мальчик! Сейчас в печке
запылает огонь. Зажги лампу, Полли, душенька, и нам сразу станет весело. Я
так рад тебя видеть, Вашингтон, словно ты целых сто лет пропадал, а сейчас
нашелся!
Полковник сунул спичку в маленькую, жалкую печурку и подпер кочергой
дверцу, петли которой давно вышли из строя. Вделанный в дверцу небольшой
квадратик слюды тускло засветился. Миссис Селлерс зажгла дешевую лампу под
аляповатым абажуром, отчего мрак почти рассеялся, и все уселись поближе к
свету, включив и печурку в свой тесный дружеский круг.
Дети тормошили Селлерса, карабкались на него, ласкали, и он в ответ
тоже осыпал их ласками. Детские мордашки, руки и ноги скрывали полковника
от взоров окружающих, но сквозь гомон и смех все же пробивался его голос
речь Селлерса текла непрерывной струей, неутомимо и жизнерадостно; его
кошечка-жена сидела рядом и, не отрываясь от вязанья, слушала мужа со
счастливым и гордым видом, словно внимала оракулу или слову божьему и
вкушала благодарной душой хлеб жизни. Детишки понемногу затихли, собрались
вокруг отца и, опершись локтями на его колени, ловили каждое слово, будто
из уст его неслась музыка небесных сфер.
Вся обстановка комнаты состояла из старой волосяной кушетки необычайно
унылого вида, нескольких поломанных стульев, столика, на котором стояла
лампа, и покалеченной печурки. На полу не было ковра, а предательские
четырехугольные пятна на стене, выделявшиеся кое-где на фоне выцветшей
краски, говорили о том, что некогда здесь висели картины. Никаких
безделушек и украшений в доме не было, если не считать украшением часы,
которые, отбивая время, ошибались не меньше чем на пятнадцать ударов, а
стоило стрелкам дойти до двадцати двух минут любого часа, как они
непременно сцеплялись и продолжали дальнейший путь уже вместе.
- Замечательные часы! - проговорил Селлерс, вставая, чтобы завести их.
- Мне за них предлагали... Э, да ты просто не поверишь, сколько мне
предлагали за них. Когда старый губернатор Хейджер встречает меня, он
всякий раз говорит Что же вы, полковник! Назначайте наконец свою цену! Я
от ваших часов не отступлюсь. Но боже мой, это все равно что продать жену!
Однажды я... Т-с-с! Они начинают бить! Прошу публику соблюдать тишину! Их
все равно не перекричишь, приходится набираться терпения и ждать, пока они
не выскажутся до конца. Так вот, как я уже говорил, однажды... Тише, они
снова начинают - девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два,
двад... Ага, вот и все. Однажды я, значит, говорю старому судье... Ну, ну,
бейте себе на здоровье, не обращайте на меня внимания! Как тебе нравится их
бой, Вашингтон Сочный, гулкий! Он и мертвого разбудит. Спать Нет, брат,
это то же самое, что пытаться заснуть на фабрике, где изготовляют громы
небесные! Ты только послушай! Теперь они пробьют сто пятьдесят раз подряд,
не меньше. Других таких часов не сыщешь во всем подлунном мире!
Слова Селлерса несколько утешили Вашингтона, так как нескончаемый звон
действовал на него угнетающе, хотя всему семейству Селлерсов он доставлял,
по-видимому, только удовольствие, и чем усерднее часы, по выражению
хозяина, давали жару и чем невыносимее становился трезвон, тем в больший
восторг приходило семейство полковника. Когда наконец наступила тишина,
миссис Селлерс обратила к Вашингтону сиявшее наивной гордостью лицо и
сказала
- Часы достались ему от бабушки.
Она это так произнесла и так при этом посмотрела, что ясно было - от
Вашингтона ждут удивления и восхищения, и потому он сказал первое, что
пришло в голову
- Неужели
- Да, да! Правда, папа - воскликнул один из близнецов. - А мне она
была прабабушкой, и Джорджу тоже; правда, папа Мы-то ее никогда не видели,
а сестрица видела, когда была совсем маленькой; правда, сестрица Она ее
видела раз сто! Прабабушка была ужасно глухая, а сейчас она уже умерла;
правда, папа
И тут началось настоящее вавилонское столпотворение все дети
заговорили разом, стараясь сообщить Вашингтону все, что знали о покойнице;
и беспорядок скоро принял устрашающие размеры, но никто не думал подавлять
его или даже осуждать; однако первый близнец скоро перекричал остальных
детей и стойко держался один против всех
- А теперь это наши часы, и внутри у них всякие колесики и еще такая
штучка, которая трепыхается, как только они начинают бить; правда, папа
Прабабушка умерла, когда почти никого из нас еще и в помине не было; она
была баптисткой Старой Школы, и у нее было полным-полно бородавок...
спросите у папы, если не верите. А еще у нее был дядя, лысый и припадочный.
Нам-то он не дядя; не знаю, кем он нам приходился - каким-нибудь
родственником, наверно; папа его видел тысячу раз, - правда, папа А у нас
был теленок, который ел яблоки и жевал кухонные полотенца, а если вы
останетесь здесь, то увидите столько похорон! Правда, сестрица А вы
когда-нибудь видели пожар Я-то видел. Однажды мы с Джимом Терри...
Но тут заговорил Селлерс, и столпотворение прекратилось. Полковник
принялся рассказывать о грандиозном предприятии, в которое собирался
вложить кое-какой капитал и по поводу которого к нему приезжали
советоваться банкиры из самого Лондона; и скоро он уже строил сверкающие
пирамиды из долларов, а Вашингтон, покоренный его волшебным красноречием,
мало-помалу начал чувствовать себя богачом. Однако холод все сильнее давал
себя знать. Вашингтон уселся как можно ближе к печке, но, несмотря на то,
что слюдяная дверка продолжала мягко и спокойно светиться, он не мог
убедить себя, что ощущает хоть немного тепла. Он попытался пододвинуться
еще ближе, задел кочергу, и дверца свалилась на пол. И тут он сделал
необычайное открытие оказалось, что печка пуста, в ней нет ничего, кроме
горящей сальной свечи!
Бедняга готов был провалиться сквозь землю. А полковник растерялся
только на мгновение и тут же снова обрел голос
- Моя собственная идея, Вашингтон, великолепнейшая вещь, скажу я тебе.
Обязательно напиши о ней отцу, - только не забудь. Я тут как-то прочел
несколько отчетов европейских научных обществ, мне их высылает один из моих
друзей, граф Фужье - чего только он не присылает мне из Парижа! - он,
знаешь ли, очень высокого мнения обо мне, этот Фужье... И вдруг вижу
Французская Академия, исследуя свойства тепла, пришла к выводу, что оно не
проводник, или что-то в этом роде, и поэтому, вполне естественно, должно
оказывать пагубное влияние на людей с легко возбудимой нервной системой,
особенно склонных к ревматизму. Храни тебя бог, мальчик! Я в одну минуту
понял, что со всеми нами творится, и тут же сказал долой все огни из
печек! Не желаю я подвергать себя медленной пытке и верной смерти, нет,
сэр! Человеку нужно не само тепло, а лишь видимость тепла, - вот в чем моя
идея. Осталось только придумать, как претворить ее в жизнь. Пораскинул я
мозгами, поломал голову пару деньков, и вот вам - пожалуйста! Ревматизм В
нашем доме теперь так же невозможно заболеть ревматизмом, как заставить
заговорить мумию. Печка со свечой внутри и прозрачная дверца - вот что
спасло мою семью! Не забудь же написать отцу, Вашингтон. И подчеркни, что
это моя идея. Полагаю, я ничуть не тщеславнее других, но ведь вполне
естественно, что, сделав такое открытие, человек ищет признания своих
заслуг.
Посиневшими от холода губами Вашингтон проговорил, что непременно
напишет, но в глубине души решил, что ни при каких обстоятельствах не
станет поощрять подобное безумие. Он пытался убедить себя, что это
изобретение полезно для здоровья, в чем более или менее преуспел, - но так
и не сумел понять, что лучше в добром здравии помереть от холода или
заболеть ревматизмом.
ГЛАВА VIII
ВАШИНГТОН ХОКИНС В ГОСТЯХ
У ПОЛКОВНИКА СЕЛЛЕРСА
Whan ре borde is thynne, as of seruyse,
Nought replenesshed with grete diuersite
Of mete & drinke, good chere may then suffise
With honest talkyng...
The Book of Curtesye.
______________
Коль стол не ломится от яств и серебра
И нет вина, чтоб душу веселить,
То потчуй гостя с ночи до утра
Беседой честной... - Книга изящного обхождения (староангл.).
Маммон. Идемте, сэр. И в Novo Orbe мы
Сойдем на берег. Перу перед вами -
Богатый край! Там - золотые копи,
Офир, открытый древле Соломоном.
Бен Джонсон, Алхимик.
______________
В Новом Свете.
Ужин в доме полковника Селлерса поначалу мог показаться далеко не
роскошным, но при более близком ознакомлении становился все лучше и лучше.
Иначе говоря, то, что Вашингтон с первого взгляда принял за низменный
заурядный картофель, оказалось сельскохозяйственным продуктом, вызвавшим у
него благоговейный трепет, ибо выращен он был в каком-то заморском
княжеском огороде, под священным надзором самого князя, который и прислал
его Селлерсу; лепешки были из кукурузной муки, а кукуруза эта произрастала
в одном-единственном, избранном уголке земного шара, и раздобыть такую
кукурузу могли только избранные; бразильский кофе, сперва показавшийся
Вашингтону отвратительной бурдой, приобрел более приятный вкус и аромат
после того, как гость, следуя совету Селлерса, стал пить его маленькими
глотками, дабы по достоинству оценить напиток, - ведь недаром этот кофе из
личных запасов одного бразильского аристократа... как, бишь, там его...
Язык полковника, словно волшебный жезл, превращал сушеные яблоки в инжир и
воду в вино с такой же легкостью, с какой он мог превратить любую лачугу во
дворец, а нынешнюю нищету - в грядущие богатства.
Вашингтон лег спать в холодную постель в комнате, где даже ковра на
полу не было, а проснулся утром во дворце; во всяком случае, он оставался
дворцом, пока Вашингтон протирал глаза и вспоминал, где он находится; но
потом дворец исчез, и юноше стало ясно, что зажигательные речи полковника
навеяли на него волшебный сон. Накануне он устал и потому проснулся поздно,
войдя в гостиную, он сразу заметил, что старой волосяной кушетки уже нет, а
за завтраком полковник небрежно швырнул на стол долларов семь бумажками,
пересчитал их, промолвил, что наличные у него кончаются и надо бы заглянуть
в банк, и снова сунул деньги в бумажник с безразличным видом человека,
привыкшего к крупным суммам. Завтрак был ничуть не лучше ужина, но
полковник заговорил и постепенно превратил его в восточное пиршество.
Наконец он сказал
- Я намерен позаботиться о тебе, мой мальчик. Вчера я подыскал для
тебя одно местечко, но сейчас речь не о нем. Это просто для начала, на
кусок хлеба с маслом - только и всего! Нет, когда я говорю, что намерен
позаботиться о тебе, я имею в виду совсем другое. Я собираюсь открыть перед
тобою такие перспективы, по сравнению с которыми этот заработок покажется
жалким пустяком. Я помогу тебе нажить столько денег, что ты не будешь
знать, куда их девать. Когда мне что-нибудь подвернется, ты должен быть
здесь, поблизости. У меня уже наклевываются грандиозные комбинации, но я
пока помалкиваю, - опытный игрок никогда лишнего не сболтнет, чтобы никто
не догадался, какие у него козыри на руках и с какой карты он пойдет. Всему
свое время, Вашингтон, всему свое время. Ты еще увидишь. Намечается
неплохое дельце с кукурузой. Кое-кто из моих нью-йоркских приятелей
уговаривает меня вступить в долю скупить весь урожай на корню, а потом
диктовать свои цены рынку, - очень неплохая штука, скажу я тебе. И нужны-то
сущие пустяки всего каких-нибудь два - два с половиной миллиона. Я им еще
ничего не обещал; да и к чему спешить чем я равнодушнее, тем сильнее
хочется им меня заполучить. Есть у меня на примете и кое-что покрупнее
насчет свиней. Наши люди незаметно действуют (последняя фраза прозвучала
весьма внушительно), шныряют везде и всюду, договариваются с фермерами по
всему Западу и Северо-Западу, контрактуют поголовье свиней; другие
посредники потихоньку ведут переговоры с предпринимателями. А когда мы
приберем к рукам всех свиней и все бойни - фью! - тогда денег будет
столько, что и на трех пароходах не увезешь! Я уже все изучил, подсчитал
шансы за и против; и хотя я пока еще качаю головой и, на первый взгляд,
колеблюсь и взвешиваю, я твердо решил если удастся обойтись капиталом в
шесть миллионов долларов, то денежки надо ставить именно на эту лошадку! Да
что говорить, Вашингтон каждому ясно, что денег тут целый Атлантический
океан со всеми его бухтами и заливами в придачу. Но есть у меня кое-что и
покрупнее этого, крупнее, чем...
- Что вы, полковник, куда же еще крупнее! - воскликнул Вашингтон, у
которого загорелись глаза. - Как бы я хотел взяться с вами вместе хоть за
какое-нибудь из ваших грандиозных начинаний. Будь у меня только деньги!
Обидно чувствовать себя связанным по рукам и ногам, скованным, раздавленным
проклятой нищетой, когда перед тобой открываются такие блестящие
возможности! Что может быть хуже бедности Только не бросайте эти
великолепные дела, полковник; даже я вижу, что они сулят богатство. Не
бросайте их ради других, может быть, более заманчивых, но на самом деле
более рискованных. На вашем месте я бы держался за них. Эх, если бы отец
был сейчас таким, как прежде! Я бы обязательно вызвал его сюда. Такого
случая у него никогда в жизни не было. Нет, полковник, ничего лучшего вы не
найдете, это просто невозможно.
Мягкая сочувственная улыбка заиграла на лице полковника, и он
перегнулся через стол с видом человека, который сейчас откроет тебе
глаза, и притом сделает это легко и просто.
- Послушай, Вашингтон, мой мальчик, все эти дела сущие пустяки. Они
только кажутся крупными, да и то лишь новичку; а для человека, привыкшего к
широкому размаху, они - пшик! Конечно, ими можно заняться часок-другой на
досуге, когда под рукой нет ничего лучшего, и пустить в ход капитал,
который пока не находит себе применения, в ожидании чего-либо настоящего,
но... Слушай меня внимательно, я объясню тебе, что такое настоящее дело,
как понимаем его мы, старые дельцы. Вот, например, предложение Ротшильдов,
- это, конечно, между нами...
Вашингтон нетерпеливо закивал головой, а его горящие глаза говорили
Да, да, я все понимаю, продолжайте!
- ...Я ни за что не хочу, чтобы о нем стало известно. Они предлагают
мне вместе с ними втихомолку - их человек приезжал сюда недели две тому
назад, - вместе с ними втихомолку (тут голос Селлерса снизился до
многозначительного шепота) скупить сто тринадцать банков в штатах Огайо,
Индиана, Кентукки, Иллинойс и Миссури - те, что занимаются аферами; сейчас
бумаги этих банков обесценены, их можно приобрести в среднем за сорок
четыре процента номинала, - так вот, скупить их, а потом вдруг взять и
выпустить кота из мешка. Фью-у-у! Тут их бумаги одним махом подскочат в
цене, да как! До самых небес! Прибыль от этой операции будет сорок
миллионов и ни долларом меньше! (Красноречивая пауза - Вашингтон должен
прочувствовать все великолепие открывающейся перед ним картины.) А ты
говоришь о свиньях! Дорогой мой, наивный мой мальчик, ведь после этого нам
остается только посиживать на крылечке и торговать банками оптом и в
розницу, словно спичками!
Вашингтон, у которого захватило было дух, обрел наконец голос.
- Да это же просто поразительно, - заговорил он. - Почему моему отцу
ни разу не представился такой случай А я... Я ничего не могу сделать!
Счастье улыбается мне на каждом шагу и дразнит меня. Я никак не поймаю его,
и мне приходится лишь смотреть, как другие пожинают чудесные плоды.
- Ничего, Вашингтон, не расстраивайся. Я помогу тебе. Таких
предложений сколько угодно. У тебя много денег
Мысли Вашингтона были еще так полны миллионами, что он невольно
покраснел, когда ему пришлось признаться, что все его достояние -
восемнадцать долларов.
- Ну ничего, не отчаивайся. Другим приходилось начинать с меньшего.
Есть у меня в голове одна идейка, которая со временем может дать кое-что
нам обоим. Береги свои денежки и добавляй к ним все что сумеешь. А я их
приумножу. От нечего делать я тут экспериментировал - изобрел средство для
лечения глаз; получился своего рода эликсир, в котором девять частей воды и
одна часть - химикалии, ценою не дороже доллара за бочку. Я и сейчас
продолжаю опыты; не хватает всего лишь одного ингредиента, но почему-то
именно его я никак не могу подобрать, а к аптекарю я, понятно, не хочу
обращаться. Но я уже близок к успеху и ручаюсь, что через несколько недель
вся страна будет благословлять Всемогущий Восточный Глазной Эликсир Бирайи
Селлерса. Спасение для Больных Глаз. Медицинское Чудо Нашего Века!
Маленький флакон - пятьдесят центов, большой - один доллар. Затраты в
среднем на маленький флакон - пять центов, на большой - семь. Сбыт за
первый год, скажем, десять тысяч флаконов в Миссури, семь тысяч в Айове,
три тысячи в Арканзасе, четыре тысячи в Кентукки, шесть тысяч в Иллинойсе
и, скажем, двадцать пять тысяч флаконов во всех остальных штатах. Итого
пятьдесят пять тысяч флаконов; чистая прибыль, за вычетом всех расходов, по
самым скромным подсчетам - двадцать тысяч долларов. И нужно для этого
только... скажем, полтораста долларов для производства первых двух тысяч
флаконов. А потом уж деньги потекут рекой. На следующий год сбыт достигнет
двухсот тысяч флаконов, а чистая прибыль - примерно семидесяти пяти тысяч
долларов; тем временем можно строить большую фабрику в Сент-Луисе
стоимостью, скажем, в сто тысяч долларов. На третий год мы легко могли бы
продать миллион флаконов в Соединенных Штатах и...
- Это же замечательно! - воскликнул Вашингтон. - Давайте начнем
немедленно! Давайте...
- ...миллион флаконов в Соединенных Штатах прибыль - самое малое
триста пятьдесят тысяч долларов... И вот тут-то подойдет самое время начать
настоящее дело.
- Настоящее Разве триста пятьдесят тысяч долларов в год - это не
настоящее..
- Чепуха! Ты сущий младенец, Вашингтон! Наивный, близорукий,
нетребовательный простачок! Впрочем, что спрашивать с бедного несмышленыша,
выросшего в глуши! Неужели ты думаешь, что я стал бы тратить столько сил
ради тех жалких крох, которые перепадут нам здесь, в Америке Разве я похож
на человека, который... Разве мое прошлое говорит, что я из тех, кто
довольствуется малым, чей кругозор ничуть не шире кругозора серой бездарной
толпы, неспособной видеть дальше своего носа Уж ты-то понимаешь, что я не
из их числа, что для меня это невозможно. Тебе бы следовало знать, что если
я решусь посвятить свое время и способности изготовлению патентованного
средства, то это будет такое патентованное средство, которое
распространится по всему миру. Им будут пользоваться все народы во всех
уголках земного шара! Что такое одна Америка для глазного эликсира Бог с
тобой, мой мальчик, это же всего лишь безлюдный тракт, который надо пройти,
прежде чем доберешься до настоящего рынка! Ведь в странах Востока людей
несчетное множество, как песку в пустыне; на каждой квадратной миле кишат
тысячи страждущих, и все до одного больны офтальмией! Эта болезнь для них
так же естественна, как грехи, как нос на лице человека. Они рождаются с
офтальмией, живут с нею и подчас умирают, не нажив ничего другого. Три года
предварительных торговых операций на Востоке, и к чему мы придем Наши
передовые части проникнут в Константинополь, а тыловые займут Малайский
архипелаг. Фабрики и склады в Каире, Исфагани, Багдаде, Дамаске,
Иерусалиме, Иеддо, Пекине, Бангкоке, Дели, Бомбее и Калькутте! Годовой
доход... Один бог знает, сколько миллионов придется на брата!
Вашингтон был поражен и ошеломлен. Мысли его витали в далеких
заморских странах, а перед глазами проносились такие груды шелестящих и
звенящих денег, что он чувствовал себя так, словно очень долго кружился и,
внезапно остановившись, увидел, что все вокруг продолжает кружиться в
стремительно вращающемся вихре. Однако мало-помалу Селлерсы перестали
мелькать перед его глазами и заняли свои прежние места, а комната, потеряв
весь блеск, стала такой же убогой, как прежде. И только тогда юноша вновь
обрел голос и принялся уговаривать Селлерса бросить все остальные дела и
скорее закончить глазной эликсир. Он вынул свои восемнадцать долларов и
попытался заставить полковника взять их; он упрашивал и умолял Селлерса, но
тот не соглашался. Этот капитал - полковник в присущей ему величественной
манере называл восемнадцать долларов капиталом, - этот капитал ему не
понадобится до тех пор, пока эликсир не станет реальностью. Но он успокоил
Вашингтона, заверив его, что обратится к нему за деньгами, как только
завершит свое изобретение, и добавил, к радости Вашингтона, что, кроме
него, он никого больше не возьмет в долю.
К концу завтрака Вашингтон только что не молился на Селлерса. Этот
юноша был из тех, кто сегодня возносится мечтою в небеса, а завтра посыпает
голову пеплом. Сейчас он витал в облаках. Полковник собирался отвести его в
контору, где он подыскал ему местечко, но Вашингтон упросил его подождать
несколько минут, пока он напишет домой; такие люди, как он, живут только
интересами сегодняшнего дня, отдавая им все свои помыслы, и легко отметают
от себя все, что волновало их вчера, - это у них в крови. Вашингтон побежал
наверх и принялся с воодушевлением писать матери о свиньях и кукурузе, о
банках и глазном эликсире, в каждом случае накидывая сверх расчетов
Селлерса еще парочку-другую миллионов. Люди и представления не имеют, что
за человек полковник Селлерс, писал он, а когда мир узнает его, все ахнут
от удивления. Закончил он письмо следующими словами
Поэтому успокойся, мама, и не волнуйся ни о чем. Скоро у тебя будет
все, что ты захочешь, и даже больше. Уж для тебя-то я ничего не пожалею,
можешь не сомневаться. Эти деньги предназначены не для меня одного, а для
всей семьи. Мы поделим их поровну, и у каждого из нас будет столько,
сколько одному человеку никогда не истратить. Сообщи обо всем отцу, но
только очень осторожно; ты сама понимаешь, как важна здесь осторожность, -
после всех пережитых неудач он в таком состоянии, что хорошие вести могут
выбить его из колеи даже скорее, чем плохие ведь к плохим-то он привык, а
хороших не слыхал давным-давно. Расскажи Лоре и всем нашим. И напиши Клаю,
если он еще не вернулся. Можешь написать ему, что я охотно поделюсь с ним
всем, что у меня будет. Он знает это и так, и мне не придется клятвенно
заверять его в искренности моих слов. Будь здорова. И помни вам больше не
о чем волноваться и беспокоиться, скоро наши беды придут к концу.
Бедный Вашингтон! Он и понятия не имел, что его любящая мать прольет
не одну сочувственную слезу над его посланием и перескажет остальным членам
семьи только ту его часть, где говорилось о любви к ним Вашингтона, но
почти ни словом не обмолвится о его планах и надеждах. Он и помыслить не
мог, что, получив такое радостное письмо, она опечалится и будет вздыхать
всю ночь напролет, думая горькие думы и с тревогой заглядывая в будущее;
он, напротив, надеялся, что письмо это успокоит ее и подарит ей мирный сон.
Закончив письмо, Вашингтон спустился к полковнику, и они отправились в
путь; по дороге Вашингтон узнал, что его ожидает. Он будет клерком в
конторе по продаже недвижимого имущества. Непостоянный юноша мгновенно
предал забвению глазной эликсир, и мысли его вновь унеслись к теннессийским
землям. Необыкновенные перспективы, которые сулят эти обширные владения,
так захватили Вашингтона, что он с трудом заставлял себя прислушиваться к
словам полковника и улавливать их смысл. Он радовался, что поступает в
контору по продаже недвижимого имущества, - теперь-то его будущее
обеспечено.
Полковник рассказал ему, что генерал Босуэл очень богат, у него
солидное и процветающее дело; работа у Вашингтона будет нетрудная, получать
он будет сорок долларов в месяц, а жить и питаться ему предстоит в семье
генерала, что равноценно надбавке по крайней мере в десять долларов, если
не больше, ибо даже в Городском отеле он не получит таких удобств, хотя в
этой гостинице за приличную комнату с пансионом дерут пятнадцать долларов.
Генерала Босуэла они застали в конторе, уютной комнате, сплошь
увешанной планами земельных участков; какой-то человек в очках вычерчивал
за длинным столом еще один план. Контора помещалась на главной улице
Хоукая. Генерал принял Вашингтона доброжелательно, но сдержанно. Он
понравился Вашингтону. Это был осанистый, хорошо сохранившийся и прекрасно
одетый человек лет пятидесяти. После того как полковник распрощался,
генерал еще немного поговорил с Вашингтоном, главным образом о предстоящих
ему обязанностях. Из ответов Вашингтона он с удовлетворением заключил, что
новый клерк сумеет вести конторские книги и что, хотя его познания в
области бухгалтерии пока чисто теоретические, опыт быстро научит его
применять теорию на практике. Потом пришло время обеда, и они вдвоем
направились к дому генерала. Вашингтон заметил, что невольно старается
держаться не то чтобы позади генерала, но и не совсем рядом, - горделивая
осанка и сдержанные манеры пожилого джентльмена не располагали к
фамильярности.
ГЛАВА IX
СКВАЙР ХОКИНС УМИРАЕТ,
ЗАВЕЩАВ ДЕТЯМ ЗЕМЛИ В ТЕННЕССИ
Quando ti veddi per la prima volta,
Parse che mi s'aprisse il paradiso,
E venissano gli angioli a un per volta
Tutti ad apporsi sopra al tuo bel viso,
Tutti ad apporsi sopra il tuo bel volto;
M'incatenasti, e non mi so'anco sciolto.
J. Caselli, Chants popul, de l'Italie.
______________
Тебя увидел я - и предо мною
Открылся рай, и показалось мне,
Что ангелы небесные толпою
Слетаются в глубокой тишине
И вьются над твоею головою.
И я в цепях - навек теперь с тобою.
И. Каселли, Народные песни Италии (итал.).
Yvmohmi hoka, himak a yakni ilvppvt immi ha chi ho...
______________
Раздели землю сию в удел девяти коленам... (на языке индейцев
чоктау.)
- Tajma kittornaminut inneiziungnaerame, isikkaene
sinikbingmum ilhej, annerningaerdlunilo siurdliminut
piok.
Mas. Agl. Siurdl, 49, 33.
______________
И кончил Иаков завещание сыновьям своим, и положил ноги свои на
постель, и скончался, и приложился к народу своему. - Первая книга
Моисеева, Бытие, 49, 33 (на языке гренландских эскимосов).
Шагая по улице, Вашингтон предавался мечтам, и воображение его
стремительно переносилось от зерна к свиньям, от свиней к банкам; от банков
к глазному эликсиру и от глазного эликсира к землям в Теннесси,
останавливаясь на каждом из этих соблазнов только на одно лихорадочное
мгновение. Он не замечал ничего вокруг, все время смутно думая лишь о
генерале.
Наконец они подошли к лучшему особняку в городе. Это и был дом
генерала Босуэла. Вашингтона представили миссис Босуэл, и он уже готов был
вновь вознестись в туманные выси фантазии, как вдруг в комнату вошла
очаровательная девушка лет шестнадцати-семнадцати. Это видение сразу
вытеснило из головы Вашингтона сверкающий мусор воображаемых богатств.
Женская красота и прежде никогда не оставляла его равнодушным, он не раз
влюблялся, а иногда даже был влюблен в одну и ту же девушку несколько
недель подряд, но не помнил случая, когда бы сердце его испытало столь
внезапное и сильное потрясение.
Всю вторую половину дня Луиза Босуэл не выходила у него из головы, и
он то и дело путался в вычислениях. Юноша поминутно ловил себя на том, что
погружается в грезы, - ему вновь представлялось ее лицо, когда она впервые
появилась перед ним; он слышал ее голос, так его взволновавший, когда она
заговорила, и воздух, который окутывал ее, казался ему полным неизъяснимых
чар. И хотя сладостные грезы не покидали его весь день, часы тянулись
бесконечно, и Вашингтон с нетерпением ждал новой встречи с Луизой. За
первым днем последовали другие. Вашингтон отдался охватившей его любви так,
как он отдавался всякому увлечению, - не колеблясь и не размышляя. Время
шло, и становилось ясно, что он понемногу завоевывает расположение Луизы, -
не очень быстро, но, как ему казалось, достаточно заметно. Внимание,
которое он оказывал Луизе, слегка обеспокоило ее родителей, и они мягко
предупредили дочь, не вдаваясь в подробности и ни на кого не намекая, что
если девушка связывает свою судьбу с человеком, который не может ее
обеспечить, она совершает большую ошибку.
Чутье подсказало Вашингтону, что безденежье может оказаться серьезным,
хотя, возможно, и не роковым препятствием на пути осуществления его надежд,
и бедность сразу же превратилась для него в такую пытку, перед которой
бледнели все прежние его страдания. Теперь он жаждал богатства больше, чем
когда-либо раньше.
Раза два он обедал у полковника Селлерса и, с унынием отмечая, что
стол становится все хуже не только по качеству, но и по количеству
подаваемых блюд, принимал это за верный признак того, что недостающий
ингредиент глазного эликсира все еще не найден, - хотя Селлерс всегда
объяснял изменения в меню то указаниями врача, то какой-нибудь случайно
прочитанной им научной статьей. Так или иначе, недостающего ингредиента
по-прежнему недоставало, а полковник по-прежнему утверждал, что он уже
напал на его след.
Всякий раз, когда полковник входил в контору по продаже недвижимого
имущества, сердце Вашингтона начинало бешено колотиться, а глаза загорались
надеждой; однако всегда оказывалось, что полковник всего лишь опять напал
на след какой-то грандиозной земельной спекуляции и тут же добавлял, что
нужный ингредиент почти у него в руках и он вот-вот сможет назвать день и
час, когда на их горизонте забрезжит долгожданный успех. И сердце
Вашингтона вновь падало, а из груди вырывался глубокий вздох.
Однажды Вашингтон получил письмо, сообщавшее, что последние две недели
судья Хокинс прихварывал и сейчас врачи считают его положение серьезным;
Вашингтону надо бы приехать домой. Известие это очень опечалило Вашингтона
он любил и почитал отца. Босуэлов тронуло горе молодого человека, и даже
генерал смягчился и сказал несколько ободряющих слов. Это уже было
некоторым утешением. Но когда Луиза, прощаясь с ним, пожала ему руку и
шепнула Не огорчайтесь, все будет хорошо; я знаю, все будет хорошо, -
несчастье стало для Вашингтона источником блаженства, а навернувшиеся на
глаза слезы говорили лишь о том, что в груди у него бьется любящее и
благодарное сердце; когда же на ресницах Луизы блеснула ответная слеза,
Вашингтон с трудом сдержал нахлынувшую радость, хотя за минуту до того душа
его была переполнена печалью.
Всю дорогу домой Вашингтон лелеял и холил свое горе. Он рисовался себе
таким, каким, несомненно, видела его она благородный юноша, пробивающий
себе дорогу в жизни и преследуемый несчастьями, стойко и терпеливо ждет
приближения грозного бедствия, готовясь встретить удар, как подобает
человеку, давно привыкшему к тяжким испытаниям. От таких мыслей хотелось
рыдать еще горестнее, и он мечтал только об одном чтобы она видела, как он
страдает.
Не следует придавать особого значения тому, что Луиза, рассеянная и
задумчивая, стояла вечером в своей спальне у секретера и снова и снова
выводила на листке бумаги слово Вашингтон. Гораздо важнее было то, что
всякий раз, написав это имя, она тут же старательно зачеркивала его и
разглядывала зачеркнутое слово так пристально, будто боялась, что его еще
можно разобрать, потом снова все перечеркнула и наконец, не
удовлетворившись этим, сожгла листок.
Приехав домой. Вашингтон сразу понял, что отец очень плох. Завешенные
окна спальни, прерывистое дыхание и стоны больного, шепот родных, ходивших
по комнате на цыпочках, чтобы не обеспокоить его, - все это было исполнено
печального значения. Миссис Хокинс и Лора дежурили у постели больного уже
третью или четвертую ночь; за день до Вашингтона приехал Клай, который тут
же стал помогать им. Кроме них троих, мистер Хокинс никого не хотел видеть,
хотя его старые друзья не раз предлагали свои услуги. С приездом Клая были
установлены трехчасовые дежурства, и теперь больного не оставляли одного ни
днем, ни ночью. Лора с матерью, видимо, уже сильно устали, но ни та, ни
другая не соглашалась переложить на Клая хоть какую-нибудь из своих
обязанностей. Как-то в полночь он не разбудил Лору на ночное дежурство, но
его поступок вызвал такие упреки, что больше он уже на это не решался; Клай
понял, что дать Лоре выспаться и не разрешить ухаживать за больным отцом, -
значит лишить ее самых драгоценных минут в жизни; он понял также, что для
нее все эти ночные дежурства - честь, а вовсе не тяжелая обязанность. И еще
он заметил, что, когда часы бьют полночь, взор больного с надеждой
обращается к двери, и стоило Лоре задержаться, как в глазах мистера Хокинса
появлялось выражение нетерпения и тоски, но он тотчас успокаивался, как
только дверь открывалась и Лора входила в комнату.
И без упреков Лоры он понял, что был неправ, услышав обращенные к Лоре
слова отца
- Клай очень добрый, а ты устала, бедняжка... но я так соскучился по
тебе...
- Не такой уж он добрый, папа, раз не позвал меня. Будь я на его
месте, ни за что бы этого не сделала. Как ты только мог, Клай
Клай вымолил себе прощение и пообещал больше не обманывать сестру;
отправляясь спать, он говорил себе У нашей маленькой герцогини добрая
душа, и глубоко ошибается тот, кто думает удружить ей, намекая, будто она
взялась за непосильное дело. Раньше я этого не знал, но теперь знаю твердо
хочешь доставить Лоре удовольствие, не пытайся помогать ей, когда она
выбивается из сил ради тех, кого любит.
Прошла неделя, больной все больше слабел. И вот наступила ночь,
которой суждено было положить конец его страданиям. То была холодная зимняя
ночь. В густом мраке за окном шел снег, а ветер то жалобно завывал, то в
яростном порыве сотрясал дом. Уходя от Хокинсов после очередного визита,
доктор в разговоре с ближайшим другом семьи обронил фразу Кажется, больше
я ничего не могу сделать, - роковую фразу, которую всегда случайно слышит
тот, кому меньше всего следовало бы ее слышать и которая одним
сокрушительным ударом убивает последнюю, едва теплившуюся надежду...
Склянки с лекарствами были убраны, комната аккуратно прибрана в ожидании
неизбежней развязки; больной лежал с закрытыми глазами, дыхания его почти
не было слышно; родные, дежурившие у постели, вытирали с его лба
выступавший по временам пот, и слезы безмолвно текли по их лицам; глубокая
тишина лишь изредка нарушалась рыданиями окруживших умирающего детей.
Ближе к полуночи мистер Хокинс очнулся от забытья, огляделся и
попытался что-то сказать. Лора тотчас приподняла голову больного; в глазах
его загорелись искорки былого огня, и он заговорил слабеющим голосом
- Жена... дети... подойдите... ближе... ближе. Свет меркнет... Дайте
взглянуть на вас еще разок.
Родные тесным кольцом обступили умирающего, и теперь уже никто не мог
сдержать слез и рыданий.
- Я оставляю вас в нищете. Я был... так глуп... так недальновиден. Но
не отчаивайтесь! Лучшие дни уже недалеко. Помните о землях в Теннесси.
Будьте благоразумны. В них - ваше богатство, несметное богатство... Мои
дети еще выйдут в люди, они будут не хуже других. Где бумаги Бумаги целы
Покажите их, покажите их мне!
От сильного возбуждения голос его окреп, и последние слова он произнес
без особого напряжения. Сделав усилие, он почти без посторонней помощи сел
в постели, но взор его тут же погас, и он в изнеможении упал на подушки.
Кто-то побежал за документами, их поднесли к глазам умирающего; слабая
улыбка мелькнула на его губах, - он был доволен. Хокинс закрыл глаза;
признаки приближающейся кончины становились все явственнее. Некоторое время
он лежал неподвижно, потом неожиданно чуть приподнял голову и посмотрел по
сторонам, словно пристально разглядывал мерцающий вдали неверный огонек.
Он пробормотал
- Ушли Нет... Я вижу вас... еще вижу... Все... все кончено. Но вы не
бойтесь. Не бойтесь. Теннесс...
Голос его упал до шепота и замер; последняя фраза осталась
незаконченной. Исхудалые пальцы начали щипать покрывало, конец был близок.
А через несколько минут в комнате не было слышно иных звуков, кроме рыданий
осиротевшей семьи, да со двора доносилось унылое завывание ветра.
Лора наклонилась и поцеловала отца в губы в тот самый момент, когда
душа его покинула тело. Но она не зарыдала, не вскрикнула, лишь по лицу ее
текли слезы. Потом она закрыла покойнику глаза и скрестила на груди его
руки; помедлив, она благоговейно поцеловала его в лоб, натянула на лицо
простыню, а затем отошла в сторону и опустилась на стул, - казалось, отныне
она покончила все счеты с жизнью, потеряла всякий интерес к ее радостям и
печалям и забыла все свои надежды и стремления. Клай зарылся лицом в
одеяло, а когда миссис Хокинс и остальные дети поняли, что теперь уже и в
самом деле все кончено, они бросились друг к другу в объятия и отдались
охватившей их скорби.
ГЛАВА X
ОТКРЫТИЕ ЛОРЫ. МОЛЬБА МИССИС ХОКИНС
Okarbigalo Kia pannigatit Assarsara! uamnut
nevsoingoarna...
Mo. Agleg Siurdl, 24, 23.
______________
И сказал Чья ты дочь Скажи мне... - Первая книга Моисеева,
Бытие, 24, 23 (на языке гренландских эскимосов).
Nootali nuttaunes, natwontash,
Kukkeihtasli, wonk yeuyeu
Wannanum kummissinninnumog
Kah Koosh week pannuppu.
______________
Слушай, дочь моя, внемли мне,
Слушай лишь меня отныне,
Позабудь народ свой прежний,
Отчий дом и край родимый (на языке массачусетских индейцев).
La Giannetta rispose Madama, voi dalla poverta di mio
padre togliendomi, come figliuola cresciuta m'avete, e
per questo agni vostro piacer far dovrei.
Boccaccio, Decat, Giorno 2, Nov. 8.
______________
Джанетта отвечала Сударыня, вы взяли меня у отца моего и вырастили
меня как дочь свою, и за это я должна угождать вам чем только могу. -
Боккаччо, Декамерон, день 2, новелла 8 (итал.).
После похорон прошло всего два или три дня, как вдруг произошло
событие, которому суждено было изменить всю жизнь Лоры и наложить отпечаток
на еще не вполне сложившийся характер девушки.
Майор Лэкленд был некогда заметной фигурой в штате Миссури и считался
человеком редких способностей и познаний. В свое время он пользовался
всеобщим доверием и уважением, но в конце концов попал в беду. Когда он
заседал в конгрессе уже третий срок и его вот-вот должны были избрать в
сенат, - а звание сенатора в те дни считалось вершиной земного величия, -
он, отчаявшись найти деньги для выкупа заложенного имения, не устоял перед
искушением и продал свой голос. Преступление раскрылось, и немедленно
последовало наказание. Ничто не могло вернуть ему доверия избирателей; он
был опозорен и погиб окончательно и бесповоротно! Все двери закрылись перед
ним, все его избегали. Несколько лет провел он то в мрачном уединении, то
предаваясь разгулу, и наконец смерть избавила его от всех горестей; его
похоронили вскоре после мистера Хокинса. Майор Лэкленд умер, как и жил
последние свои годы, - в полном одиночестве, покинутый всеми друзьями.
Родных у него не было, а если и были, то они давно отреклись от него. Среди
вещей покойного были обнаружены записки, раскрывшие жителям городка глаза
на одно обстоятельство, о котором они прежде и не подозревали, а именно,
что Лора не родная дочь Хокинсов.
Сплетники и сплетницы тотчас принялись за работу. В записках только и
было сказано, что настоящие родители Лоры неизвестны, но это ничуть не
смущало кумушек - напротив, только развязало им языки. Они сами заполнили
все пробелы и придумали недостающие сведения. Вскоре в городе только и
разговору было, что о тайне происхождения Лоры и о ее прошлом. Ни одна
история не походила на другую, но зато все они были одинаково подробны,
исчерпывающи, таинственны и занимательны, и все сходились на одном главном
выводе на тайне происхождения Лоры лежит подозрительная, если не сказать
позорная тень. На Лору начали поглядывать косо, отводить глаза при встрече,
покачивать головой и чуть ли не показывать на нее пальцем. Все это
чрезвычайно озадачивало девушку, но через некоторое время вездесущие
сплетни дошли и до ее ушей, и она сразу все поняла. Гордость ее была
уязвлена. Сперва она просто удивилась и ничему не поверила. Она уже
собралась было спросить у матери, есть ли в этих слухах хоть доля правды,
но по зрелом размышлении решила воздержаться. Вскоре ей удалось выяснить,
что в записках майора Лэкленда упоминались письма, которыми он,
по-видимому, обменивался с судьею Хокинсом. В тот же день она без труда
составила план действий.
Вечером Лора подождала в своем комнате, пока все в доме затихло, а
затем пробралась на чердак и принялась за поиски. Она долго рылась в
ящиках, где хранились покрытые плесенью деловые бумаги, не содержавшие
ничего интересного для нее, пока не наткнулась на несколько связок писем.
На одной была надпись Личное, и в ней она наконец нашла то, что искала.
Отобрав шесть-семь писем, она уселась и принялась с жадностью читать их, не
замечая, что дрожит от холода.
Судя по датам, все письма были пяти-, семилетней давности. Написаны
они были майором Лэклендом мистеру Хокинсу. Суть их сводилась к тому, что
какой-то человек из восточных штатов справлялся у майора Лэкленда о
потерянном ребенке и его родителях, - предполагалось, что этим ребенком
могла быть Лора.
Некоторых писем явно не хватало, так как имя незнакомца, наводившего
справки, нигде не упоминалось; лишь в одном письме была ссылка на
джентльмена с аристократическими манерами и приятными чертами лица,
словно и автор писем и адресат часто говорили о нем и оба знали, о ком идет
речь.
В одном письме майор соглашался с мистером Хокинсом в том, что
джентльмен напал, по-видимому, не на ложный след, но соглашался также и с
тем, что лучше молчать, пока не появятся более убедительные доказательства.
В другом письме говорилось, что, увидев портрет Лоры, бедняга совсем
расстроился и заявил, что это несомненно она.
В третьем письме сообщалось
У него, видимо, никого нет на свете, и все его мысли так заняты
розысками, что, если они обманут его ожидания, он, боюсь, не переживет
этого; я уговорил его обождать немного и поехать вместе со мной на Запад.
В одном из писем был такой абзац
Сегодня ему лучше, завтра - хуже, но мысли его все время мешаются. За
последние недели в ходе его болезни наблюдаются явления, которые поражают
сиделок, но, возможно, не поразят вас, если вы читали медицинскую
литературу. Дело вот в чем когда он бредит, к нему возвращается память, но
стоит ему прийти в себя, как все воспоминания угасают, - точь-в-точь, как в
случае с Канадцем Джо, который в тифозном бреду свободно говорил на patois
своего детства, но сразу забывал его, как только кончался бред. У нашего
страдальца память всегда обрывается на событиях, предшествовавших взрыву
парохода он помнит только, как отправился с женой и дочкой вверх по реке,
смутно припоминает гонку пароходов, но в этом он уже не уверен; он не может
вспомнить даже названия парохода, на котором плыл. Из его памяти выпал
целый месяц или даже больше, - здесь он не помнит решительно ничего. Я,
конечно, и не думал ему подсказывать; но в бреду все всплывает и названия
обоих пароходов, и обстоятельства взрыва, и подробности его удивительного
спасения, вернее - до той минуты, когда к нему подошел ялик (он держался за
гребное колесо горящего судна) и упавшее сверху бревно ударило его по
голове. Но подробнее напишу о том, как он спасся, завтра или через день.
Врачи, естественно, не позволяют мне сказать ему, что наша Лора - его дочь,
это можно сделать позднее, когда он как следует окрепнет. Вообще-то его
болезнь не опасна, и доктора считают, что он скоро поправится. Но они
настаивают на том, чтобы после выздоровления он немного попутешествовал, и
рекомендуют прогулку по морю. Они надеются, что им удастся убедить его
поехать, если мы ничего пока не скажем ему и пообещаем устроить встречу с
Лорой только после его возвращения.
______________
Диалект (франц.).
В последнем из писем были следующие слова
Все это совершенно необъяснимо тайна его исчезновения по-прежнему
окутана непроницаемым мраком.
Я искал его везде и всюду, расспрашивал каждого встречного, но все
напрасно следы его теряются в том самом нью-йоркском отеле. Вплоть до
сегодняшнего дня мне не удалось получить каких-либо сведений о нем; не
думаю, что он отплыл на пароходе, так как его имени нет в книгах ни одного
из пароходных агентств Нью-Йорка, Бостона или Балтимора. Остается только
радоваться, что мы не проговорились. Лора сохранила в вашем лице отца, и
для нее будет лучше, если мы навсегда забудем об этой истории.
Больше Лоре ничего узнать не удалось. Сведя воедино разрозненные
замечания, она нарисовала себе весьма туманный портрет темноволосого и
темноглазого мужчины лет сорока трех - сорока пяти, представительного, но
прихрамывающего на одну ногу, - на какую, из писем понять было нельзя. И
эта смутная тень должна была заменить ей образ отца. Она перерыла весь
чердак, надеясь найти недостающие письма, но напрасно. Вероятнее всего, их
сожгли; она не сомневалась, что и отысканные ею письма подверглись бы той
же участи, не будь мистер Хокинс рассеянным мечтателем когда он получил
их, то, наверное, был поглощен очередным увлекательным планом.
Опустив письма на колени, она долго сидела в раздумье, не замечая, что
мерзнет. Она чувствовала себя заблудившимся путником, пробирающимся по
незнакомой тропе в надежде на избавление, но ночь застигла его у реки,
через которую нет никакой переправы, а противоположный берег, если он и
есть, затерялся в непроглядной тьме. Почему я не разыскала этих писем хотя
бы на месяц раньше! - думала она. - А теперь мертвецы унесли свои тайны в
могилу... Безысходная тоска овладела ею. В груди нарастало неясное
ощущение обиды. Как она несчастна!
Лора как раз достигла того романтического возраста, когда девушка,
узнав, что с ее прошлым связана какая-то тайна, испытывает щемящую, но
сладкую грусть, которая несет в себе утешение; никакое другое открытие не
может вызвать такого чувства. У Лоры было вполне достаточно здравого
смысла, но она была человеком, а человеку свойственно хранить где-то в
тайниках души крупицу романтизма. Всякий человек всю жизнь видит в себе
героя, но с годами он развенчивает прежние кумиры и начинает поклоняться
другим - как ему кажется, более достойным.
Томительные бессонные ночи у постели больного и пережитая утрата,
упадок сил, который явился естественной реакцией на неожиданно наступившую
бездеятельность, - все это сделало свое дело, и Лора особенно легко стала
поддаваться романтическим впечатлениям. Она чувствовала себя героиней
романа, у которой где-то есть таинственный отец. Она не была уверена, что
ей действительно хочется его найти и тем самым все испортить, но, следуя
романтическим традициям, нужно было хотя бы попытаться разыскать его; и
Лора решила при первом удобном случае начать поиски. Нужно поговорить с
миссис Хокинс, - пришла ей в голову прежняя мысль; и, как обычно в таких
случаях, в ту же минуту на сцене появилась сама миссис Хокинс.
Она сказала Лоре, что знает все знает, что Лора раскрыла тайну,
которую мистер Хокинс, старшие дети, полковник Селлерс и она сама хранили
так долго и верно, - и, заплакав, добавила, что беда никогда не приходит
одна теперь она лишится любви дочери, и сердце ее будет разбито. Горе
миссис Хокинс так тронуло Лору, что из сострадания она на минуту почти
забыла собственные горести. Наконец миссис Хокинс проговорила
- Скажи мне хоть слово, дитя мое, не отталкивай меня. Забудь все,
назови меня снова мамой. Ведь я так долго тебя любила, и у тебя нет другой
матери. Перед богом - я твоя мать, и ничто тебя не отнимет у меня!
Все преграды рухнули перед этой мольбой. Лора бросилась на шею матери.
- Да, да! - воскликнула она. - Ты моя мама и останешься ею навсегда.
Все будет как раньше. С этой минуты никакие глупые сплетни, ничто на свете
не сможет разлучить нас или отдалить друг от друга!
Всякое чувство отчуждения между Лорой и миссис Хокинс мгновенно
исчезло. Теперь их взаимная любовь казалась еще более совершенной, более
полной, чем прежде. Немного погодя они спустились вниз и, усевшись у
камина, долго и взволнованно говорили о прошлом Лоры и о найденных ею
письмах. Выяснилось, что миссис Хокинс ничего не знала о переписке мужа с
майором Лэклендом. С обычной для него заботливостью мистер Хокинс
постарался оградить жену от всех огорчений, которые могла причинить ей эта
история.
Лора пошла спать, чувствуя, что утеряла значительную долю своей
романтической возвышенной печали, зато вновь обрела душевный покой. Весь
следующий день она была задумчива и молчалива, но никто не обратил на это
особого внимания - все ее близкие переживали кончину мистера Хокинса, всем
было так же грустно, как и ей. Клай и Вашингтон так же любили сестру и
восхищались ею, как прежде. Для младших братьев и сестер ее великая тайна
была новостью, но и их любовь ничуть не стала меньше от этого
поразительного открытия.
Если бы местные сплетники успокоились, то, весьма вероятно, все
постепенно вошло бы в прежнюю колею и тайна рождения Лоры утратила бы в ее
глазах весь свой романтический ореол. Но сплетники не могли и не хотели
успокаиваться. День за днем они навещали Хокинсов, якобы для того, чтобы
выразить сочувствие, и старались выведать что-нибудь у матери или у детей,
видимо даже не понимая, сколь неуместны и бестактны их расспросы. Они же
никого не обижают - им только хочется кое-что узнать! Обывателям всегда
только хочется кое-что узнать...
Хокинсы всячески уклонялись от расспросов, но это служило лишь еще
одним доказательством правоты тех, кто говорил Если герцогиня дочь
достойных родителей, почему Хокинсы не желают это доказать Почему они так
цепляются за шитую белыми нитками историю о том, что они подобрали ее после
взрыва парохода
Преследуемая нескончаемым потоком сплетен и расспросов, Лора снова
предалась печальным размышлениям. По вечерам она подводила итог всем
услышанным за день намекам, злым и клеветническим измышлениям и погружалась
в раздумье. Вслед за раздумьем приходили гневные слезы, а порой у нее
вырывались озлобленные восклицания. Шли минуты, и она успокаивалась, утешая
себя презрительным замечанием, вроде следующего
- Да кто они такие Скоты! Что мне их пересуды Пусть болтают! Я
никогда не унижусь до того, чтобы обращать на них внимание. Я бы могла
возненавидеть... Чепуха! Все, кем я дорожу и кого хоть немного уважаю,
разумеется ничуть не изменили своего отношения ко мне.
Ей самой, наверное, казалось, что мысль эта относится ко многим людям,
- на самом же деле она имела в виду только одного человека; при
воспоминании о нем на душе у нее становилось теплее. Но однажды ее
приятельница подслушала интересный разговор и немедленно передала Лоре его
содержание
- Говорят, ты больше не ходишь к ним, Нэд. Неужели это правда
- Да. Но я не бываю там вовсе не потому, что не хочу туда ходить, и
вовсе не потому, что для меня имеет хоть какое-нибудь значение, кем был или
кем не был ее отец. Но сплетни, эти бесконечные сплетни!.. Она чудесная
девушка. И если бы ты знал ее так же хорошо, как знаю ее я, - ты бы сказал
то же самое. Но ты ведь понимаешь стоит девушке попасть на язык нашим
сплетникам - и все кончено, ее уже не оставят в покое!
На это Лора лишь спокойно ответила
- Значит, будь все по-старому, я могла бы ожидать, что мистер Нэд
Тэрстон осчастливит меня предложением руки и сердца Природа наделила его
привлекательной внешностью; кажется, он многим нравится и принадлежит к
одному из лучших семейств нашего городка; к тому же он преуспевает уже
год, как занимается врачебной практикой, и за год у него было два
пациента... нет, даже три. Совершенно верно - три я была на их похоронах.
Ну что ж, не я первая, не я последняя многим приходилось разочаровываться
в своих ожиданиях. Оставайся обедать, Мария, у нас сегодня сосиски. И мне
хочется рассказать тебе о Хоукае и взять с тебя обещание навестить нас,
когда мы туда переедем.
Но Мария не осталась. Она пришла сообщить Лоре об изменнике и пролить
вместе с ней романтические слезы, а вместо этого натолкнулась на черствую
душу, целиком занятую сосисками и неспособную возвыситься до истинного
понимания своего горя!
Но как только Мария ушла, Лора топнула ногой и воскликнула
- Жалкий трус! Неужели все книги лгут А я-то думала, что, вопреки
всем сплетням, он сразу станет на мою сторону и будет отважно и благородно
защищать меня от всех врагов! Пусть уходит, жалкое ничтожество! Я, кажется,
и в самом деле начинаю презирать весь мир...
Лора задумалась. Потом сказала
- Если только когда-нибудь мне улыбнется счастье - о, тогда уж я...
Но она, по-видимому, не нашла достаточно выразительных слов, чтобы
закончить свою мысль.
- Я рада, что так случилось, я рада! Да он мне по-настоящему никогда и
не нравился!
И тут же, вопреки всякой логике, залилась слезами и с еще большим
негодованием топнула ногой.
ГЛАВА XI
ОБЕД У СЕЛЛЕРСОВ. СКРОМНОЕ УГОЩЕНИЕ.
БЛЕСТЯЩИЕ ПЕРСПЕКТИВЫ
______________
Он ест, но удовольствия от еды не испытывает (японск.).
Прошло два месяца, и семейство Хокинсов обосновалось в Хоукае.
Вашингтон по-прежнему служил в конторе по продаже недвижимого имущества и,
в зависимости от того, улыбалась ли ему Луиза, или казалась равнодушной,
чувствовал себя то в раю, то в аду, - ибо равнодушие или невнимание с ее
стороны могло означать лишь одно мысли девушки заняты кем-то другим. Когда
после похорон отца Вашингтон вернулся в Хоукай, полковник Селлерс несколько
раз приглашал его обедать, но Вашингтон без всякой видимой причины ни разу
не принял приглашения. Вернее, причина была, но он предпочитал умалчивать о
ней ему не хотелось ни на минуту расставаться с Луизой. И вот теперь
Вашингтону пришло в голову, что полковник уже давно не приглашал его. Уж не
обиделся ли он Вашингтон решил немедленно отправиться к Селлерсам - для
них это будет приятный сюрприз. Мысль была совсем неплоха, тем более что
утром Луиза не вышла к завтраку, ранив его в самое сердце; теперь он
отплатит ей тем же, - пусть почувствует, каково приходится человеку, когда
ему терзают душу.
Вашингтон явился к Селлерсам как снег на голову, - семья полковника
как раз садилась за стол. На мгновенье полковник смутился и растерялся, а
миссис Селлерс была в полном замешательстве. Но уже через минуту глава дома
пришел в себя и воскликнул
- Отлично, мой мальчик, отлично! Мы всегда рады видеть тебя и слышать
твой голос, всегда рады пожать тебе руку. Настоящие друзья не ждут особых
приглашений - все это глупости! Приходи когда вздумается, и приходи почаще
чем чаще - тем лучше. Ты этим доставишь нам только удовольствие. Моя
женушка скажет тебе то же самое. Мы, знаешь ли, люди простые и не
претендуем на какую-либо роскошь. Мы люди простые, и обед у нас простой,
домашний, но зато мы всегда рады разделить его с друзьями, ты и сам это
знаешь, Вашингтон! Скорее, дети, скорее! Лафайет, сынок, зачем ты
наступаешь кошке на хвост, разве ты не видишь Хватит, хватит, Родерик Ду,
неприлично так цепляться за фалды гостей! Не обращай на него внимания,
Вашингтон он живой мальчуган, но ничего плохого не сделает. Дети всегда
остаются детьми, знаешь ли. Садись рядом с миссис Селлерс, Вашингтон. Как
тебе не стыдно, Мария-Антуанетта, отдай брату вилку, если он просит; ты же
старше его!
______________
В те давние времена средний американец часто давал своим детям имена
в честь любимых литературных или исторических героев. Поэтому трудно было
найти семью без своего Вашингтона, Лафайета или Франклина (по крайней мере
на Западе); если же отпрыски продолжали появляться на свет, то в семье
оказывалось еще семь-восемь столь же звучных имен - из Байрона, Скотта и
библии. Гость, пришедший в такую семью, сталкивался с целой ассамблеей
представителей величественных преданий и самых высокопоставленных
покойников всех эпох. Человека неискушенного это всегда изумляло и даже
потрясало. (Прим. авторов.)
Оглядев приготовленные яства, Вашингтон усомнился, в своем ли он уме
Неужели это и есть простой домашний обед И неужели он весь тут, на
столе Вскоре стало ясно, что это и есть обед и ничего другого не будет;
состоял же он из большого кувшина свежей прозрачной воды и миски,
наполненной сырой репой, - больше ничего на столе не было.
Вашингтон украдкой взглянул на миссис Селлерс и тут же горько
раскаялся в этом. Лицо несчастной женщины было пунцовым, а глаза полны
слез. Вашингтон не знал, что делать. Он уже жалел о том, что пришел и,
подглядев царившую в доме жестокую нужду, причинил глубокую боль бедной
хозяюшке и заставил ее покраснеть от стыда. Но - поздно он уже здесь и
отступления нет. Непринужденным движением рук полковник Селлерс поддернул
манжеты, словно хотел сказать Вот теперь-то мы попируем на славу! -
схватил вилку, помахал ею в воздухе и, орудуя вилкой, как гарпуном, стал
раскладывать репу по тарелкам.
- Позволь, я положу тебе, Вашингтон. Лафайет, передай эту тарелку
Вашингтону. Ах, мой мальчик, если бы ты знал, какие блестящие перспективы
открываются сейчас, - да, да, уж поверь мне! Выгоднейшие дела, воздух прямо
насыщен деньгами! Да я не променяю одно дельце, которым я сейчас занят, на
три огромных состояния... Передать тебе судки Нет Ты прав, прав!
Некоторые любят есть репу с горчицей, но... вот, скажем, барон
Понятовский... Бог ты мой, этот человек умел жить! Настоящий русский,
знаешь ли, русский до мозга костей! Я всегда говорю жене нет лучших
сотрапезников, чем русские. Так этот барон говорил, бывало Возьмите
горчицы, Селлерс, попробуйте-ка ее с горчицей, тогда только вы поймете, что
такое репа! Но я ему всегда отвечал Нет, барон, я человек простой и еду
люблю простую. Все эти затеи не для Бирайи Селлерса, он предпочитает дары
природы в их чистом виде. И в самом деле светские привычки не столько
украшают, сколько отравляют жизнь, поверь моему слову. Да, Вашингтон,
задумал я тут одно дельце... Бери еще воды, Вашингтон, бери, не стесняйся,
воды у нас вдоволь. Вкусная, правда А как тебе эти плоды земные Нравятся
Вашингтон ответил, что лучшей репы ему никогда не приходилось
пробовать. Он, правда, не сказал, что терпеть не может репу даже в тушеном
виде, а сырую и подавно. Нет, об этом он промолчал и продолжал расхваливать
репу на погибель собственной души.
- Я так и знал, что она тебе понравится. Погляди-ка на нее как следует
- она того стоит. Посмотри, какая она крепкая и сочная! В здешних краях
никто еще такой не выращивал, можешь мне поверить. Эта репа из Нью-Джерси,
я сам вывез ее оттуда. Немалых денежек она мне стоила, но, храни меня бог,
я всегда беру только самый лучший товар, даже если он и обходится подороже
в конечном счете это всегда окупается. Этот сорт называется Малькольм
Ранний; его выращивают только в одном месте, и плоды тут же расхватывают.
Бери еще воды, Вашингтон, все врачи говорят, что овощи надо запивать водой.
С этой штукой нам никакая чума не страшна, мой мальчик.
- Чума Какая чума
- Как это, какая чума Да та самая азиатская чума, которая два-три
столетия назад чуть не опустошила Лондон!
- А нам-то что до этого Здесь ведь нет чумы, надо полагать
- Тс-с! Я все-таки проболтался. Ну, ничего, только помалкивай, прошу
тебя! Может, мне и не следовало тебе говорить, но рано или поздно все
выплывает, так что, в общем, это не так уж важно. Конечно, старику
Мак-Дауэлсу не понравится, что я... Э, была не была расскажу все - и дело
с концом! Я, видишь ли, ездил недавно в Сент-Луис и встретился там с
доктором Мак-Дауэлсом; он очень высокого мнения обо мне, этот доктор. Он
человек не из общительных - и это понятно его знает весь свет, и ему нужно
беречь свою репутацию. Мало таких людей, с которыми он позволит себе
говорить откровенно; но, видит бог, мы с ним все равно что братья. Когда я
приезжаю в город, он ни за что не позволяет мне остановиться в гостинице -
говорит, что только со мной он и отводит душу; и, видимо, в этом есть доля
правды, потому что я... ну, я не привык хвалить себя или задирать нос - кто
я, что я знаю и что могу, но здесь, среди друзей, я вправе сказать, что я
куда начитаннее в области многих наук, чем большинство теперешних ученых.
Так вот, на днях он под большим секретом доверил мне маленькую тайну насчет
этой самой чумы.
Она, видишь ли, мчится сюда на всех парусах и, как все другие
эпидемии, идет по Гольфштрему; через каких-нибудь три месяца она пойдет
кружить по нашим местам, как вихрь, только держись. И уж если она к кому
прикоснется, тот может сразу писать завещание и заказывать гроб. Одолеть ее
никак нельзя, понимаешь ли, но предотвратить можно! Каким образом Репа!
Вот лучшее средство! Репа и вода! Нет ничего вернее, - так говорит старик
Мак-Дауэлс. Наедайся репой два-три раза в день, и никакая чума тебе не
страшна! Но тс-с-с! молчок! Придерживайся этой диеты, и с тобой ничего не
случится. Мне бы не хотелось, чтобы старик Мак-Дауэлс узнал, что я
проболтался он просто перестанет со мной разговаривать. Возьми еще
водички, Вашингтон, - чем больше ты выпьешь воды, тем лучше. И давай-ка я
положу тебе еще репы. Нет, нет, нет, непременно. Вот так. Скушай-ка еще вот
эту. Она прекрасно поддерживает силы, питательнее ее ничего нет, - почитай
медицинские книги. Достаточно несколько раз в день съесть от четырех до
семи крупных реп, выпить от полутора пинт до кварты воды и отдохнуть пару
часиков, чтоб репа перебродила, - на другой день будешь молодцом хоть куда!
Язык полковника работал не переставая еще минут пятнадцать - двадцать;
за это время, рассказывая о тех операциях, которые он затеял в прошлую
неделю, он успел составить несколько состояний и теперь рисовал перед
Вашингтоном великолепные перспективы, открывавшиеся в связи с недавними
многообещающими опытами по отысканию недостающего ингредиента глазного
эликсира. В другое время Вашингтон слушал бы его с жадностью и восхищением,
но сейчас два обстоятельства тревожили его и отвлекали внимание. Во-первых,
он, к своему стыду и огорчению, обнаружил, что, позволив положить себе
добавочную порцию репы, ограбил голодных детей. Плоды земные вызывали у
него ужас и были совсем не нужны ему; увидев же опечаленные лица ребятишек,
которым отказали в добавочной порции, ибо добавлять было уже нечего, он
проклял собственную глупость и от всей души пожалел изголодавшихся малышей.
Во-вторых, у него начало пучить живот, и это все больше и больше беспокоило
его. Вскоре ему стало совсем невмоготу. Репа, очевидно, уже начала
бродить. Вашингтон заставлял себя сидеть спокойно за столом, пока был в
силах, но наконец страдания взяли верх над терпением.
Он встал, остановив этим поток слов полковника, и откланялся,
сославшись на деловое свидание. Полковник проводил его до двери,
беспрерывно повторяя обещание использовать все свои связи и раздобыть для
него Малькольма Раннего, он требовал, чтобы Вашингтон перестал
церемониться и при всяком удобном случае заходил к ним пообедать чем бог
послал. Вашингтон рад был вырваться из дома Селлерсов и вновь почувствовать
себя на свободе. Он немедленно отправился домой.
Целый час он метался в постели и за этот час чуть не поседел, но затем
благословенный покой снизошел на него, и сердце его исполнилось
благодарности. Измученный и ослабевший, он повернулся на бок, мечтая о сне
и отдохновении. И в ту минуту, когда душа его еще витала между сном и явью,
он с глубоким вздохом сказал себе, что если раньше он проклинал
предупредительное средство, придуманное полковником против ревматизма, то
теперь готов приветствовать даже чуму - пускай приходит чему быть, того не
миновать; лично он со всякими предупредительными средствами покончил раз и
навсегда, - если же кто-нибудь еще раз по пытается соблазнить его репой и
водой, то пусть его самого постигнет мучительная смерть.
Неизвестно, снились ли Вашингтону в ту ночь какие-нибудь сны; если и
снились, то в потустороннем мире не нашлось ни одного духа, который захотел
бы нарушить их, шепнув ему, что в восточных штатах, за тысячу миль от него,
зреют некие события, которым суждено через несколько лет оказать роковое
влияние на судьбу семьи Хокинсов.
ГЛАВА XII
ГЕНРИ И ФИЛИП ОТПРАВЛЯЮТСЯ
НА ЗАПАД СТРОИТЬ ЖЕЛЕЗНУЮ ДОРОГУ
Todtenbuch. 141, 17, 4.
______________
Приготовления на Западе Дороги Запада. - Книга мертвых, 141, 17, 4
(египетск.).
- Разбогатеть совсем нетрудно, - сказал Генри.
- Я начинаю думать, что это труднее, чем кажется, - ответил Филип.
- Почему же ты не займешься чем-нибудь Сколько ни копайся в Асторской
библиотеке, все равно ничего там не выкопаешь.
Если есть на свете место, где заняться чем-нибудь кажется делом
совсем нетрудным, то это, конечно, Бродвей, и самое подходящее время для
этого - весеннее утро; шагаешь к центру города и видишь перед собой длинные
ряды роскошных магазинов; а сквозь мягкую дымку, нависшую над Манхеттеном,
то там, то сям вырисовываются шпили высоких здании и доносится гул и грохот
оживленного уличного движения.
Не только здесь, но и повсюду перед молодым американцем открываются
бесчисленные пути к обогащению; в самом воздухе и в широких горизонтах
страны звучит призыв к действию и обещание успеха. Он не всегда знает,
какой путь ему избрать; случается, что он тратит годы, упуская одну
возможность за другой, прежде чем решится отдать все силы чему-то
определенному. Не существует таких традиций, которые могли бы руководить им
или мешать ему, и он инстинктивно стремится сойти с пути, которым шел его
отец, и идти иной, собственной дорогой.
Филип Стерлинг часто говорил себе, что стоит ему серьезно посвятить
лет десять любому из десятка планов, зародившихся в его голове, и он станет
богатым человеком. Ему хотелось разбогатеть, он искренне этого желал, но по
какой-то необъяснимой причине все не решался ступить на узенькую дорожку,
ведущую к богатству. Зато когда он гулял по Бродвею, сливаясь с бурлящим
людским потоком, он всегда чувствовал, как ему передается царящее здесь
упоение богатством, и сам невольно перенимал пружинящую походку удачливых
представителей мира имущих.
С особой силой это чувство передавалось ему по вечерам, в
переполненном театре (Филип был слишком молод, чтобы помнить ложи старого
театра на Чемберс-стрит, где невозмутимый Бэртон задавал тон своей буйной и
беззастенчиво веселой команде), - и в антрактах между двумя действиями
модной комедии, когда оркестр пиликал, гремел и дудел, выводя нестройные
мелодии, весь мир казался Филипу полным неограниченных перспектив, и у него
распирало грудь от сознания, что он может взять от жизни все, что ни
пожелает.
Возможно, виною всему была та легкость, с которой события происходили
на сцене, где к концу трех незаметно пролетающих актов добродетель всегда
торжествовала; возможно, все дело было в ярком освещении, или в музыке, или
в возбужденном гомоне толпы во время антрактов; возможно, просто в
легковерной молодости; но, так или иначе, сидя в театре, Филип всегда
непоколебимо верил в жизнь и свою победу в борьбе за счастье.
Как восхитительны иллюзии, создаваемые красками, мишурой, шелковыми
одеяниями, дешевыми чувствами и выспренними диалогами! Пение скрипок всегда
нас чарует, а канифоли всегда хватит, чтобы натереть смычок. Разве мы не
восторгаемся чувствительным героем, крадущимся из-за кулис справа, чтобы
при первом удобном случае похитить из картонного домика у левой кулисы
хорошенькую жену своего богатого и деспотичного соседа А когда он подходит
к рампе и с вызовом заявляет публике Тот, кто поднимет руку на женщину
иначе, чем с добрыми намерениями... - разве сами мы не заглушаем
аплодисментами конец его реплики
Филипу так и не посчастливилось услышать, что же произойдет с
человеком, который осмелится поднять руку на женщину с иными намерениями,
кроме вышеуказанных, зато впоследствии ему довелось узнать, что женщина, с
любыми намерениями поднявшая руку на мужчину, всегда будет оправдана судом
присяжных.
В сущности, хотя Филип Стерлинг сам того не сознавал, ему хотелось
добиться в жизни не только богатства. Этот скромный молодой человек вовсе
не отказался бы от славы, если бы она пришла к нему в награду за
какое-нибудь достойное деяние - например, за написанную им книгу, или за
основанную им же влиятельную газету, или за какую-нибудь смелую экспедицию,
вроде экспедиции лейтенанта Стрейна или доктора Кейна. Он сам не мог точно
решить, что именно он бы предпочел. Иногда ему казалось, что приятно было
бы стоять на кафедре в какой-нибудь известной церкви и смиренно
проповедовать слово покаяния; ему даже приходило в голову, что, пожалуй,
благороднее всего посвятить себя миссионерской деятельности в тех забытых
богом краях, где растут финиковые пальмы, где особенно часто звучат трели
соловья, а когда соловей молчит, по ночам поет бюль-бюль. Считай он себя
достойным, он с удовольствием присоединился бы к компании молодых людей из
Богословской семинарии, которые готовились к принятию сана, наслаждаясь
всеми прелестями Нью-Йорка.
Филип был родом из Новой Англии и окончил Иельский университет. Он
вынес оттуда далеко не все, что могло дать ему это почтенное заведение, но
усвоил кое-что и не предусмотренное принятой там программой. Сюда входило
прекрасное знание английского языка и достаточно обширные сведения из
истории английской литературы; он мог недурно спеть песню - правда, не
всегда в нужном ритме, но зато с большим подъемом; он мог экспромтом
произнести вдохновенную речь в университетской аудитории, в студенческом
клубе или стоя на первом попавшемся ящике или заборе; умел подтягиваться на
одной руке и крутить солнце на турнике в гимнастическом зале; на ринге он
неплохо работал левой рукой, с веслами обращался как профессионал и в
качестве загребного не раз помогал своей команде выиграть гонки. Аппетит у
Филипа был волчий, нрав веселый, а смех звонкий и искренний. У него были
каштановые волосы, карие, далеко расставленные глаза, широкий, хотя и не
очень высокий лоб и привлекательное лицо. Это был широкоплечий, длинноногий
молодец шести футов росту, один из тех подвижных, жизнерадостных юношей,
которые размашистой походкой и с независимым видом входят в мир и оживляют
любое общество, в какое бы ни попали.
По совету друзей Филип после окончания университета решил заняться
юриспруденцией. В теории она казалась ему достаточно внушительной наукой,
но когда он начал практиковать, то не смог обнаружить ни одного случая, с
которым стоило бы обратиться в суд. Всем клиентам, которые приходили к
новому юристу, появившемуся в приемной адвокатской конторы, Филип неизменно
советовал пойти на мировую и уладить дело без суда - все равно как, но
уладить, - к величайшему недовольству своего патрона, считавшего, что
всякий юридический спор между двумя лицами можно решить только в
общепринятом процессуальном порядке, с уплатой положенного адвокату
гонорара. К тому же Филип терпеть не мог переписывать судебные жалобы и был
убежден, что жизнь, наполненная всяческими посему и как упоминалось
выше, с бесконечным переливанием из пустого в порожнее, будет для него
просто невыносима.
И потому, а также посему, но отнюдь не так, как упоминалось выше,
его перо занялось созданием произведений совсем иного рода. В некий
злополучный час в популярных журналах, где платили три доллара за печатную
страницу, появились две-три написанные им статьи, и вдруг Филип все понял
литература - вот его призвание! Нет более упоительного мгновенья в жизни
молодого человека, чем то, когда он начинает верить, что призван пополнить
ряды бессмертных мастеров слова. Это благороднейшее проявление честолюбия,
- жаль только, что обычно оно зиждется на весьма непрочном фундаменте.
В описываемое нами время Филип приехал в Нью-Йорк, чтобы пробить себе
дорогу в жизни. Он считал, что его талант легко обеспечит ему редакторское
кресло в какой-нибудь из столичных газет; правда, он не имел никакого
представления о газетной работе, ничего не смыслил в журналистике и
понимал, что не сможет выполнять никакую техническую работу, но зато был
уверен, что без всякого труда сумеет писать передовые статьи. Рутина
редакционных будней претила ему, к тому же она была ниже его достоинства -
ведь он питомец университета и автор нескольких удачных журнальных статей!
Он хотел начать прямо с верхней ступени лестницы.
К своему удивлению, он обнаружил, что все редакторские вакансии во
всех газетах уже заполнены, всегда были заполнены и, вероятно, всегда будут
заполнены. Издателям газет, решил он, нужны не талантливые люди, а всего
лишь добросовестные, исполнительные посредственности. Поэтому Филип
принялся усердно читать книги в Асторской библиотеке, развивая свой талант
и разрабатывая замыслы литературных произведений, которые привлекут к нему
всеобщее внимание. У него не нашлось достаточно опытного приятеля, который
посоветовал бы ему посетить заседавший в те дни Доркингский конвент,
написать очерк о выступающих там ораторах и ораторшах, отнести его
редактору Ежедневной Лозы и постараться получить побольше за строчку.
Однажды кто-то из земляков Филипа, веривших в его способности,
предложил ему взять на себя руководство одной провинциальной ежедневной
газетой; он решил посоветоваться по этому вопросу с мистером Гринго, тем
самым Гринго, который когда-то редактировал газету Атлас.
- Конечно, соглашайтесь, - сказал Гринго. - Надо брать все, что
попадается, чего там!
- Но они хотят, чтоб я превратил ее в рупор оппозиции.
- Ну и превращайте. Их партия все равно придет к власти следующего
президента выберут именно они.
- Я им не верю, - твердо сказал Филип, - их политика в корне неверна,
и они не должны прийти к власти. Как я могу служить делу, которому не верю
- Ну, как хотите, - с легким оттенком презрения ответил Гринго,
отворачиваясь от Филипа. - Но если вы собираетесь заниматься литературой
или сотрудничать в газете, вы быстро поймете, что совесть в наши дни -
непозволительная роскошь.
Однако Филип позволил себе эту роскошь и, поблагодарив в ответном
письме своих земляков, отказался от предложения, объяснив при этом, что, по
его мнению, их политические планы провалятся, во всяком случае - должны
провалиться. И он вернулся к своим книгам в ожидании часа, когда ему
представится возможность войти в литературу, не роняя своего достоинства.
Вот в эту-то пору нетерпеливого ожидания Филип и прогуливался как-то
утром по Бродвею вместе с Генри Брайерли. Он частенько провожал Генри в
центр города, к дому на Брод-стрит, который Генри называл своей конторой
и куда ходил (или делал вид, что ходит) каждый день. Даже случайный
знакомый должен был знать, что Генри - человек деловой и что он поглощен
какими-то таинственными, но, несомненно, очень крупными операциями. Было
ясно, что он в любую минуту может ожидать вызова в Вашингтон, Бостон,
Монреаль или даже в Ливерпуль. Правда, этого ни разу не случилось, но никто
из знакомых не удивился бы, узнав, что в один прекрасный день он уехал в
Панаму или в Пеорию, или услышав от него, что он стал владельцем
коммерческого банка.
Когда-то Генри и Филип учились в одной школе, сейчас они были близкими
друзьями и проводили много времени вместе. Оба жили в одном пансионе на
Девятой улице; этот же пансион имел честь предоставить кров и частично стол
еще нескольким молодым людям того же склада, чьи пути с тех пор разошлись,
приведя одних к славе, других - к безвестности.
Во время упомянутой выше утренней прогулки Генри Брайерли неожиданно
спросил
- Филип, а тебе не хотелось бы поехать в Сент-Джо
- Пожалуй, это было бы совсем не плохо, - ответил Филип после
некоторого колебания. - Но зачем
- Там затеваются крупные дела. Нас туда много едет инженеров,
железнодорожников, подрядчиков. Ты ведь знаешь, мой дядюшка большой человек
в железнодорожном мире. Уверен, что мне удастся устроить и тебя.
- Но в качестве кого
- Ну, я, например, еду как инженер. Ты тоже можешь поехать инженером.
- Я не отличаю паровоза от тачки.
- Можешь работать геодезистом или строителем. Начнешь с того, что
будешь носить рейки и записывать промеры. Это совсем не трудно. Я тебе все
покажу. Возьмем с собой Траутвайна и еще кое-какие книги.
- Понятно. Но для чего все это Что там будет
- Неужели ты не понимаешь Мы прокладываем трассу, отмечаем лучшие
земли вдоль линии, записываем, узнаем, где будут станции, отмечаем и их, и
скупаем эти участки. Дело необычайно денежное. Инженерить нам придется
недолго.
- Когда ты едешь - помолчав, спросил Филип.
- Завтра. Слишком скоро
- Нет, не то. Я уже полгода готов ехать куда угодно. По правде говоря,
Гарри, мне порядком надоело пробиваться туда, куда меня не пускают, и я
готов поплыть по течению и посмотреть, куда меня вынесет. Будем считать,
что это сама судьба все так нежданно-негаданно.
Оба молодых человека, теперь уже одинаково увлеченные ожидающим их
приключением, дошли до Уолл-стрит, где помещалась контора дядюшки Генри, и
переговорили обо всем с этим бывалым дельцом. Дядюшка давно знал Филипа,
ему понравилось искреннее увлечение молодого человека, и он согласился
испытать его на строительстве железной дороги. С той стремительностью, с
какой все делается в Нью-Йорке, было решено, что на следующий день утром
они отправляются вместе со всеми остальными на Запад.
По пути домой наши искатели приключений купили несколько книг по
разным вопросам техники, прорезиненные костюмы, которые, как им казалось,
должны понадобиться в незнакомых, но, вероятно, сырых краях, и множество
других никому не нужных вещей.
Всю ночь Филип укладывал вещи и писал письма он не хотел
предпринимать такой важный шаг, не сообщив о нем друзьям. Если даже они
меня и не одобрят, - думал он, - я все-таки выполнил свой долг. Счастлива
юность, в одну минуту и по первому слову готовая собраться и отправиться
хоть на край света!
- Кстати, - окликнул Филип приятеля, занимавшего соседнюю комнату, -
где этот Сент-Джо
- Где-то в Миссури, на границе штата, кажется. Можно посмотреть по
карте.
- Зачем нам карта! Скоро мы его увидим собственными глазами. Я просто
боялся, что это слишком близко к дому.
Прежде всего Филип написал большое письмо матери, полное любви и
радужных надежд. Он не хочет надоедать ей скучными подробностями, но
недалек тот день, когда он вернется к ней, скопив небольшое состояние и
обретя еще нечто такое, что будет ей радостью и утешением в старости.
Дяде он сообщил, что поступил на службу в одну нью-йоркскую фирму и
едет в Миссури, чтобы принять участие в кое-каких земельных и
железнодорожных операциях, которые помогут ему узнать мир и, возможно,
положат начало его карьере. Он знал, как обрадуется дядя, услышав, что он
наконец решил посвятить себя какому-то практическому делу.
Последней, кому написал Филип, была Руфь Боултон. Может статься, он
никогда больше не увидит ее он едет навстречу неведомой судьбе. Ему хорошо
известно, чем грозит жизнь на границе - дикие нравы пограничных селений,
скрывающиеся в засаде индейцы, губительная лихорадка. Но если человек
способен за себя постоять, ему нечего бояться. Можно ли ему писать ей и
рассказывать о своей жизни Если ему улыбнется удача, то тогда - кто
знает... Если же нет и ему не суждено вернуться, то, быть может, это и к
лучшему - как знать... Но ни время, ни расстояние не изменят его чувств к
ней; он не прощается, а говорит только до свиданья.
Мягкое весеннее утро едва брезжило, дымка ожидания еще висела над
набережными большого города, и жители Нью-Йорка еще не садились завтракать,
когда наши молодые искатели приключений направились к вокзалу Джерси-сити,
где кончается линия, идущая от озера Эри; здесь им предстояло начать свой
долгий извилистый путь на Запад, по дороге, пролегавшей, по словам одного
писателя былых времен, по расколотым шпалам и лопнувшим рельсам.